аппарата. Дедушка, не любивший шума, страдальчески морщился.
Антон повел его в следующий отдел. Здесь целая стена была из аквариумов.
В ярко освещенных водных загончиках среди свежих зеленых водорослей искрящимися стайками ходили верткие, в серебристо-голубую полоску данио-рерио, деловитые красно-золотые барбусы-суматранусы, месяцевидные, угловато-неповоротливые, словно из жести вырезанные скаляры. На каждом аквариуме — картонная табличка с обозначением породы и цены за штуку. Самые дешевые — гуппи, самые дорогие — золотые рыбки. Нет, правильно, что от золотых рыбок он отказался — громоздкие, толстые, брюхо натянуто, будто капроновый чулок на толстой ноге, до истончающейся голубизны, еще чуть-чуть и лопнет.
А впрочем, со временем он, может быть, не откажется и от красных золотых и от серых, тоже холодноводных, с перископно вытаращенными глазищами шубункинов (это название точно передавало пышность их шлейфообразных плавников. Когда Антон слышал загадку «Сто одежек и все без застежек», он тотчас представлял теплую шубу шубункина).
Продавщица выхватывала у покупателя чек, вместе с чеком порожнюю баночку (очередь стояла, будто за сметаной в молочной), если аквариум находился в верхнем ряду, подставляла скамейку и, зачерпнув в банку воды из аквариума, погружала легкий сачок в светящуюся стихию. Рыбки начинали метаться, пузырьки кислорода срывались с водорослей и стенок, стремительно летели к поверхности, а неуклюжий сачок, казалось, сам по себе, без направляющей его руки, выбрав жертву, гонялся за ней, пока не настигал, — и вот уже запыхавшаяся, перепуганная рыбка в провисшем гамачке перекочевывала в новое тускловатое помещение.
В аквариумах, обитатели которых пользовались повышенным спросом, воды оставалось совсем мало — всю вычерпали. Некоторые водяные кубы пустовали, только багровые, серпантинчиком свернутые улитки медленно перемещались по самой границе воды и воздуха, изредка нарушая ее. В своем аквариуме Антон собирался понаблюдать, как растут эти улитки: приращивают витки или же расширяют их толщину.
Еще в этом зале был застекленный загончик для черепах. Уступ горы из ноздреватого коричневого материала и засохшее деревце воссоздавали естественные условия черепашьего обитания. Жаль, сами черепахи отсутствовали.
Антон встал против аквариума с меченосцами. Красивые. Неторопливо-гордые, надменные, ярко-морковные. Некоторые с черными хвостовыми плавниками или в черную крапинку. Помесь с пецилией. На мушкетеров, вот на кого похожи самцы со шпагами. Именно короткими шпагами, а не мечами. Неужели есть такие страны, где они живут прямо в реке, в пруду?
Дедушка нетерпеливо и шумно вздохнул за спиной.
— Ну что, пойдем? — Подождал еще немного и положил руку ему на плечо. — Антон, нам еще за хлебом надо успеть.
Не отрывая зачарованного взгляда от своих любимцев, Антон прошептал:
— Папа мне обещал таких купить.
Дедушка сконфуженно кашлянул. Его неуверенность придала Антону смелости.
— А ты не можешь?
Аквариума пока не надо. Поселить в большой банке из-под маринованных помидоров. Вымыть ее как следует…
Дедушка, проявлявший в этот день необычайную уступчивость, отошел в сторонку, достал потертый коричневый кошелек, стянутый для надежности аптечной круглой резинкой, ссутулился над ним. На картинке в учебнике русского языка курица так прикрывала птенца от нападавшего ястреба. Антон отвернулся, сделав вид, что изучает плакатики с инструкциями по содержанию рыб и животных. Их множество висело на стенах.
Дедушка позвенел мелочью. Распрямился. Минуту назад Антон готов был кинуться к нему, обнять — таким добрым и хорошим он казался. Сейчас это желание пропало.
— У меня всего три рубля. Видишь? А я должен купить кое-что к обеду. — Дедушкино лицо обрело привычную отчужденную строгость. — В другой раз, — сказал он.
Опять они шли переулками. Дедушка молчал, как бы продлевая непререкаемость своего решения.
На лестничной площадке перед дверью пахло горелым. У плиты хлопотала баба Таня, растрепанная, в засаленном фартуке.
Мама налила в тарелки бульона и вышла. Бульон был прозрачно-желтый, на поверхности плавали золотистые кружочки жира. Антон побросал в него сухарики, сталкивая их ложкой, устроил морской бой.
Из кухни донесся мамин голос. Либо она смеялась и, смеясь, что-то рассказывала бабушке, либо они ссорились. Обычно ее так далеко слышно не было. Антон различил и ворчливо-неясное бурчание бабы Тани:
— Вы должны понять. У него сложный период.
— Сложный период? Что вы говорите? — удивилась мама. — И вообще я вас просила не возвращаться больше к этой теме! Вы прекрасно знаете, что это бесполезно! — Тут она увидела в дверях кухни Антона и на той же надсадной ноте крикнула: — Антон, иди сейчас же в комнату!
После обеда мама принялась наводить в комнате порядок. Машину задвинула глубже под стол, стекла буфета завесила папиросной бумагой. Постелила свежую скатерть.
Антон взял раскраску, цветные карандаши, устроился в кресле под репродуктором. В поезде ехали слон, мартышка, жираф, бегемот… Слева шли цветные рисунки, справа — их контуры. Нужно было правильно подобрать цвета. Когда дома был папа, Антон советовался с ним. Сейчас приходилось проводить рядом с рисунком черточку и сравнивать, подходит ли оттенок.
В дверь позвонили. Антон привык к заказчицам, почти не обращал на них внимания. Это они старались с ним подружиться. Некоторые приносили конфеты, игрушки, расспрашивали, как он учится, какие отметки получает. Приятно, но он знал: их заинтересованность — только на время, пока мама шьет, потом они исчезают и о нем и о маме не вспоминают до следующей надобности.
Однако женщина, которая вошла, заставила его забыть о веселом поезде. Высокая, худощавая, в черном костюме и такого же цвета шляпке с пером. И чулки на ней были черные. И туфли. А глаза — голубые. Но не бледные, как у бабы Лены и Любочки, а яркие и ясные. С ее появлением по комнате разлился нежный аромат.
— Здравствуй, — сказала гостья, стягивая тонкие кружевные перчатки. Они с мамой сразу занялись делом. Мама чертила на бумаге.
— Вот такой будет рукав… Вот. Со складочкой.
— Прекрасно. А воротник вот такой, — подхватывала женщина.
Интересно, что за перо у нее на шляпе? Антон стеснялся спросить. Ему казалось, если он повернется или встанет, то сделает это очень неловко, неуклюже. А ему хотелось понравиться гостье, хотелось, чтобы она поинтересовалась, чем он занят. И он с особым усердием вновь занялся раскрашиванием.
— То, что вы говорите, мне как раз и нужно, — радовалась женщина. — Я кому ни скажу, никто не понимает. Хорошо, что нашла вас.
— Я долгое время работала в театре, — тоже радуясь, но как-то несмело, смущенно рассказывала мама. — Там и научилась. Там, — она кивнула на Антона, — познакомилась с его отцом.
— Актер?
— Нет, художник.
— Ах, — улыбнулась женщина, — вот ты в кого. А я смотрю: рисуешь, рисуешь.
— Я не рисую, я раскрашиваю, — сказал Антон, хотя и понимал, что уточнение не в его пользу. Она подошла.
— Разреши посмотреть? — Начала с первой страницы, задержалась на второй
