Когда Фафхрд и Мышелов причаливали в илтхмарской гавани, «Черный казначей» развалился, словно карточный домик: борта отскочили, как ломти разрезанной дыни, а вся средняя часть вместе с мачтой, каютой и килем камнем пошла на дно.
Друзьям удалось спасти лишь одежду, которая была на них, мечи, кинжал и топор. Кинжал и топор мгновенно пошли в ход: плывя к берегу, Фафхрд и Мышелов подверглись нападению косяка акул и каждому пришлось бороться за свою жизнь, равно как и за жизнь товарища. Облепившие набережную и пристань илтхмарцы подбадривали как героев, так и акул вполне беспристрастно или, вернее, в зависимости от того, как побились об заклад: ставки были в основном три к одному против того, что героям удастся выжить; кроме того, делались и более мелкие ставки на каждого из героев в отдельности.
Илтхмарцы – люди довольно бессердечные и крайне приверженные азартным играм. Вдобавок они всегда рады, когда в бухте появляются акулы: эти хищники помогают им избавляться от преступников, убитых и ограбленных пьяниц, состарившихся или по иной причине ставших бесполезными рабов, а подобные жертвоприношения акульему богу выглядят к тому же весьма живописно.
Когда Фафхрд и Мышелов, задыхаясь, выкарабкались наконец на берег, их радостно приветствовали те из илтхмарцев, что выиграли благодаря им пари. Остальные же были заняты тем, что ругательски ругали акул.
Денег, вырученных друзьями за останки «Черного казначея», было недостаточно для того, чтобы купить или нанять лошадей, однако хватило на еду, вино и воду для одной попойки и еще на несколько дней скромной жизни.
Во время попойки они не раз поднимали кружки за «Черного казначея» – верный корабль, отдавший им буквально всего себя, до смерти истрепанный штормами, пиратами, всяческой морской живностью и прочими знаками гнева морского царя. Мышелов пил и клял на чем свет стоит этого могучего властелина, при этом Фафхрд предусмотрительно скрещивал всякий раз два пальца. Время от времени друзьям приходилось более или менее учтиво отвязываться от танцовщиц, по преимуществу оплывших и уже удалившихся от дел.
В общем и целом попойка вышла так себе. В Илтхмаре даже не слишком осмотрительный человек не позволяет себе лечь спать под газом, а бесчисленные изображения крысиного бога, даже более могущественного, чем акульего, выполненные в виде скульптур, фресок и тому подобного декора, равно как живые крысы, молча таящиеся в тени или пляшущие посреди улиц, заставляют пришельцев чувствовать себя не в своей тарелке уже через несколько часов.
За попойкой последовал утомительный двухдневный переход к пещере Нингобля, который вконец измотал двух друзей, отвыкших после многомесячного плавания от пешей ходьбы, тем более по песку пустыни.
Когда усталые и пропыленные герои вступили под своды туннеля, ведущего к скрытому глубоко в недрах горы жилищу Нингобля, охватившая их прохлада показалась друзьям просто даром небес. Фафхрд, лучше знавший и самого Нингобля и его запутанное логово, шел впереди, ощупывая стены и потолок прохода руками, дабы не врезаться головой в сталактит или не пораниться об острый выступ скалы. Нингобль не одобрял, когда его гости пользовались факелами или свечами.
Миновав множество ответвлений, друзья подошли к развилке. Высунув голову вперед, Мышелов различил в конце левого коридора слабый свет и предложил пойти в ту сторону.
– В конце концов, – заявил он, – если окажется, что мы пришли не туда, всегда можно вернуться.
– Но ведь в приемную Нингобля ведет правый проход, – возразил Фафхрд. – То есть я почти уверен в этом. Это солнце пустыни расплавило мне все мозги.
– Чума на тебя за все твои увертки! – бросил Мышелов, еще не пришедший в себя от жары, и, нагнувшись, уверенно двинулся по левому коридору. Через два удара сердца Фафхрд, вздохнув, последовал за товарищем.
Свет впереди становился все ярче. В какой-то миг друзья вдруг почувствовали легкое головокружение, а скала у них под ногами чуть вздрогнула, будто от несильного землетрясения.
– Давай вернемся, – предложил Фафхрд.
– Давай хотя бы посмотрим, что там, – ответил Мышелов. – Мы, считай, уже пришли.
Через несколько шагов друзья вновь смотрели на бескрайнюю пустыню. Прямо у входа в пещеру совершенно неподвижно стояла белая лошадь под ярким чепраком, рядом с ней вороная – поменьше и в отделанной серебром сбруе, а чуть подальше – крепкий мул, нагруженный бурдюками с водой, горшками и свертками, в которых, судя по всему, помещался провиант для людей и животных. У каждого седла висел лук и колчан со стрелами, а к седлу белой лошади был приколот обрывок пергамента с краткой запиской:
«Проклятие морского царя снято. Нинг».
В записке чувствовалось нечто весьма странное, хотя ни один из друзей не мог решить, в чем именно заключается эта странность. Возможно, дело было в том, что Нингобль вместо слов «морского царя» написал: «Посейдона», но такая замена казалась вроде бы вполне уместной. И все же….
– Очень непохоже на Нингобля, – заметил Фафхрд голосом, показавшимся несколько необычным Мышелову, да и ему самому, – он не привык делать одолжения и не просить взамен каких-либо сведений или даже услуг.
– Дареному коню в зубы не смотрят, – наставительно отозвался Мышелов. – И мулу тоже.
Пока они шли по пещере, знойный восточный ветер сменился на прохладный западный. Друзьям стало гораздо легче дышать, а когда они обнаружили, что в один из бурдюков налита не родниковая вода, а кое-что покрепче, это решило дело. Фафхрд сел на белую лошадь, Мышелов на вороную, и, ведя на поводу мула, они доверчиво двинулись на запад.
После дня пути герои поняли, что здесь что-то не то: они не добрались ни до Илтхмара, ни до Внутреннего моря.
Кроме того, их продолжала тревожить некая причудливость употребляемых ими слов, хотя понимали они друг друга превосходно.
И в довершение всего приятели почувствовали, что с их памятью и житейским опытом происходит нечто необычное, однако поначалу не стали признаваться друг другу в этих опасениях. Дичи в пустыне было предостаточно, и в жареном виде она оказалась вполне вкусной для того, чтобы заглушить смутные подозрения относительно ее несколько непривычного вида и расцветки. Вдобавок друзья вскоре наткнулись на источник с водой редкой сладости.
Только через неделю, после встречи с караваном мирных торговцев шелком и пряностями, друзья поняли, что разговаривают не на ланкмарском языке, не на ломаном мингольском и даже не на диалекте Лесного Народа, а по-финикийски, по-арамейски и по-гречески; до Фафхрда дошло, что его детские воспоминания связаны не со Стылыми Пустошами, а с землями, окружающими море, которое называется Балтийским; Мышелов осознал, что вспоминает не Товилийс, а Тир, и оба они уразумели, что самый большой город в этих краях не Ланкмар, а Александрия.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
