Быстрая Молния заскулил. Он обошел вокруг надгробья, обнюхал его и, встав на задние лапы, уперся передними о пирамиду так, что смог прикоснуться носом к свинцовой пластине. И собака мертвого человека делала то же самое. Она поднималась к пластине множество раз, так что царапины от ее когтей виднелись на камнях и на снегу. Быстрая Молния нашел место, где она лежала подле своего хозяина в последний раз. На этом месте он обнаружил волоски желтой шерсти, и запах здесь по сравнению с другими местами был совсем свежий. Быстрая Молния медленно побрел по ее последнему следу, уходившему прочь от надгробья. След не вел обратно к судну, но уходил дальше вдоль побережья. В полумиле отсюда находилось утоптанное лапами место, где Светлячок долго стояла, словно в глубоком раздумье. Дважды от этого места след поворачивал так, как если бы она собиралась вернуться к кораблю, но всякий раз меняла свое решение. Она уходила все дальше и дальше, удаляясь и от корабля, и от могильного надгробья.
В течение часа Быстрая Молния шел по следу, не пытаясь догнать ее, хотя и чувствовал, что приближается. Это был блуждающий след. Он петлял тут и там между большими сугробами снега и нагромождениями льда и только на открытых пространствах шел прямо, без отклонений и колебаний, и всегда на запад. Часто его отмечали места с вытоптанным снегом, где Светлячок останавливалась и подолгу стояла в нерешительности. Охотник, узнав след собаки, определил бы сразу, что она либо потерялась, либо что-то ищет. И в самом деле: след этот был следом ищущим — след собаки, разыскивающей своего хозяина или свой дом. В трех или четырех милях от пирамиды, у края колоссального нагромождения прибрежного материкового льда, равнина заканчивалась. Быстрая Молния со своей осторожностью и инстинктивным недоверием к морю повернул бы в сторону твердой земли, но след овчарки свернул в противоположном направлении и привел его к самому краю замерзшего океана. И здесь он шел прямо на запад. Быстрая Молния ускорил преследование. Запах следов Светлячка, не успев остыть, ощущался теперь еще более отчетливо, и он пустился бежать мелкой рысцой, пристально вглядываясь в искрящийся мрак перед собой, с трудом сдерживая скулящее повизгивание в дрожащем от нетерпения горле.
И тут он внезапно увидел ее. Она стояла на вершине небольшого тороса из прозрачного льда не далее пятидесяти футов от того места, где он остановился. Сияние месяца и звезд, казалось, сконцентрировалось в яркий свет театральной рампы, направленный на нее, — свет еще более интенсивный благодаря окружавшему ее хрустальному льду. Она стояла, повернувшись боком к Быстрой Молнии, — стройное, прекрасное создание с длинной золотисто-желтой шерстью, придававшей ее телу шелковистый блеск. Голова ее — напряженная, вслушивающаяся, всматривающаяся, направленная в сторону моря — казалась камеей, вырезанной на фоне неба. Быстрая Молния замер, словно пораженный громом, внезапно оглохнув и окаменев. За всю свою жизнь не видел он ничего подобного этой собаке из дома женщины за две тысячи миль от, сюда. И запах ее отличался от всех других запахов, какие когда-либо будоражили его кровь. Не запах волка и не запах собаки из эскимосского иглу — это был новый и чудесный аромат для его ноздрей; и в то время как тело его оставалось неподвижным, словно высеченное из камня, томление его души, не удержавшись в груди, вылилось в глухом и негромком вое. Мгновенно Светлячок обернулась к нему. Он снова подал голос и шагнул к ней, медленно и нерешительно, словно испрашивая разрешения приблизиться. Светлячок на своей ледяной вершине ничего не ответила. Глаза ее сияли. Золотисто-желтая, мягко поблескивающая, она ждала, всей своей позой призывая его, очаровывая и соблазняя, но не издавая ни звука. Еще десять секунд, и Быстрая Молния стоял под ее ледяным троном; все инстинкты ухаживания вспыхнули в нем, переполнив его сердце до предела. Шерсть на затылке у него поднялась дыбом; он шел, как танцор на пуантах, с высоко поднятой гордой головой, подпевая себе низким глухим голосом; тело его, казалось, двигалось благодаря пружинам, а не мускулам. Его великолепие как бы бросало вызов стоявшему над ним прелестному существу, лишенному хозяина, и колли горящими глазами следила за каждым его движением. Затем Быстрая Молния услышал ее тихий ответный голос. Это был жалобный стон беспредельного одиночества, мольба о дружбе, ответ на его призыв.
Сердце Быстрой Молнии радостно затрепетало. Его и овчарку разделял крутой десятифутовый склон гладкого льда, и в своем возбуждении он предпринял героическую попытку вскарабкаться на него. Он энергично вонзил когти в неподатливый лед и фут за футом пополз наверх, пока не добрался почти до самой вершины. Но тут он поскользнулся, потерял равновесие и кубарем скатился к подножию, ударившись о лед с такой силой, что даже взвизгнул при падении. Он поднялся несколько обескураженно и с безразличным видом посмотрел в сторону от Светлячка: дескать, мол, ничего и не случилось. Затем он обежал вокруг ледяного холма и нашел место, где Светлячок сама вскарабкалась на свой пьедестал. Подъем не представлял никаких трудностей. Когда он достиг вершины, Светлячок ожидала его, лежа на животе, положив голову между передними лапами. Быстрая Молния с полминуты стоял над ней, ни разу не удостоив ее взгляда, но устремив свой взор далеко в открытое пространство замерзшего моря. Впрочем, он ничего не видел, так как ни на что не смотрел, глядя практически в никуда. Тело его почти ощутимо трепетало от восторга. Сейчас, в этот момент своего торжества, ему было невыносимо трудно сохранять достоинство: хотелось прыгать, лаять, кувыркаться и вообще валять дурака. Некоторое время стоял он так, не двигаясь, затем медленно опустил взгляд на колли. Сверкающие глаза Светлячка неотрывно следили за ним из уютной ложбинки между золотисто-желтыми передними лапами. Никогда не видел он у волков таких глаз, как у нее. Они не бегали, не прятались, не хитрили. Они смотрели на него прямо и твердо, — влажные озера, наполненные лунным светом. И в них было нечто такое, что говорило с ним о самом сокровенном и доселе неразгаданном. Он склонил голову. Его нос ощутил шелковистую мягкость длинной желтой шерсти на затылке овчарки и затем коснулся ее носа. Тихий и нежный голос задрожал в горле Светлячка. Ответом на него был голос Быстрой Молнии.
Через двадцать поколений волков Быстрая Молния встретил наконец родственную ему душу.
Спустя некоторое время, пройдя несколько миль все в том же западном направлении, Быстрая Молния и Светлячок достигли границ материкового льда. Они не торопились в своих скитаниях, и Быстрая Молния давно оставил мысль о главенстве в выборе дороги. Светлячок быстро отстранила его от этого занятия. С тактом и умением, свойственными в подобных ситуациях ее полу, она присвоила себе право в довольно широких пределах выбирать пути, которым должен был следовать ее новый приятель. И Быстрая Молния, переполненный счастьем от ощущения новой, только что зародившейся дружбы, сознавал, что было бы невежливо спорить с ней о таких пустяках в первые часы их медового месяца. Так что куда шла овчарка, туда следовал и он. Для него это было приятной переменой, хотя инстинктивно он чувствовал заключавшуюся в ней опасность. Ведь Светлячок была в такой же степени чужой в его диком и свирепом мире, как и он был бы на улицах большого города. Высокомерно и простодушно, она попросту не сознавала опасностей этого мира. Гладкая, лоснящаяся и прекрасная, она никогда не ощущала жестоких мук голода. Она не знала, что жизнь среди этого заброшенного мира снега и льда на каждом шагу требует постоянной настороженности охотника. На борту судна она знала лишь две опасности: угрозу со стороны диких собак-маламутов и от «джентльменов в белом» — полярных медведей. Однажды раненый медведь чуть не убил ее, и с тех пор овчарка запомнила белое чудовище как самое ужасное из всех, живущих на земле. Но медведь, как известно, приходит из моря, а здесь у нее под ногами была прочная и твердая опора.
