Не успел профессор из Ленинграда закончить свою речь, как со стороны сцены раздался пронзительный вопль. В зале стало очень тихо. Это так закричала Маша Шукшина. Она соскочила со стула, обхватила свою красивую голову с длинными распущенными волосами руками, стояла, и покачиваясь, выла! Минуту так продолжалось. Потом как по команде встали Оля и Катя, подошли с разных сторон к Маше, прижались к ней, взяли ее за руки и медленно повели со сцены. Они скрылись в ближайшей двери. Люди из клуба тоже начали расходиться.
Я подробно описал эту сцену, чтобы заново пережить ее. Ибо, именно там, в клубе Бийска, заканчивая свое выступление о Шукшине, я вдруг неожиданно для себя сказал ту заключительную фразу, которая, уверен, вывела из себя А. С. Смирнова (нас потом пытались «помирить» и познакомить, но я категорически отказался: ведь, действительно, разве может быть мир между яйцеголовыми и тупоголовыми?) Повторю эти слова, сказанные мной в Бийске 24 июля 1984 года: человек рождается сам и умирает сам. Дело в том, что только что начиналась грандиозная компания. Кто ее инициировал, я так и не знаю! Но такие события не возникают на голом месте, теперь-то мы это хорошо усвоили. Компания, разделивших всех почитателей и родню Сергея Есенина на два лагеря. Одни стали яростно доказывать, что Есенин был убит чекистами. Другие – что он спился и повесился. Я, как уже сказал выше, собрал бригаду судебно-медицинских экспертов и криминалистов из разных регионов страны и предложил произвести повторное исследование, то есть, эксгумацию. Те документы и «документы», которые мне удалось собрать, не убеждали ни в первой, ни во второй версиях о смерти Сергея Александровича Есенина. Не буду здесь повторяться. Я много по этому поводу выступал публично. Единственный из всех «борцов» за правду о Есенине, как левых, так и правых, настаивающий на необходимости повторно исследования, которое нужно начать с эксгумации. С обеих сторон у меня были ярые противники. Поддержал меня только сын Есенина, Александр Сергеевич Есенин, проживающий в США. Из-за своей позиции, мне пришлось покинуть Институт мировой литературы им. М. Горького. Феликс Феодосьевич Кузнецов, директор ИМЛИ, взявший в сотрудники Юрия Львовича Прокушева, поставил меня перед выбором: или я сотрудничаю с группой Прокушева, который сказал, что эксгумация – только через его труп, или я покидаю ИМЛИ. Я написал письмо Василию Ивановичу Белову, который ввязал меня в борьбу за правду о смерти Есенина, он мне не ответил, и вынужден был «по собственному желанию» уйти из ИМЛИ. Именно работая с документами о смерти Есенина, я понял, что насильственная и естественная смерть не антиподы. Что их сочетания разнообразны. И, самое главное, что эти два понятия относятся к разным сферам бытия человека и, следовательно, к разным объективным законам. Насильственная смерть – это социальное явление, подчиняемое законам, господствующим в обществе. Естественная смерть – природное явление. Следовательно, подчиняется законам Природы.
Я видел Василия Макаровича Шукшина за 26 часов до смерти. Он умирать не собирался. А, несмотря на то, что знал уже о формуле смерти, был настолько далек от мысли приложить ее к Шукшину, ибо в нем бурлила энергия сражения за Родину (в прямом и переносном смысле). Он, собственно, пришел не ко мне, а навестить своего друга, алтайца, который жил в Москве и промышлял изготовлением открыток с портретами известных советских актеров. Я не помню ни его имени, ни его фамилии. Хорошо помню, что был он года на два старше меня (мне было тогда 29 лет), и что лечил я его от алкоголизма. Шукшин же привез ему полный портфель разных банок, бутылочек с настойками алтайских трав. Все настойки, конечно, были на спирту. Я популярно объяснил Василию Макаровичу, что его другу нельзя и «капли алкоголя». Шукшин очень расстроился, Промямлил: «Мне вот тоже нельзя, я же пью! И помогает…» В конце, так как и он, и я торопились, он открыл портфель и аккуратно выставил свои снадобья прямо на пол, в угол. А на другой день, будучи в библиотеке ЦОЛИУв, что на Кутузовском проспекте, прямо за институтом курортологии, роясь в книгах, где-то в 6 или 7 часов вечера я услышал, что умер Шукшин. Получается, что не прошло и суток, как мы с ним виделись, до того, как он умер. Точно я не хронометрировал. Может быть и сейчас что-то путаю. Лидии Николаевне я все и много раз рассказывал о нашей последней встречи с Василием Макаровичем, она может меня поправить, ибо знает все по минутами: от его приезда в Москву, до его смерти на теплоходе в станице Клетская. Там, где стоял теплоход, на котором умер Шукшин, Лидия Николаевна опустила венок в воду на дне открытия «Шукшинских чтений» на Дону.
Есенин и Шукшин, по логике их мотивов, по состоянию духа и накалу творческой энергии никак не могли умереть естественной смертью! Если же они все же умерли естественной смертью, значит матушка природа глупа и расточительна. Но, самое страшное, она, природа (или Природа), совершенно безответственна и перед людьми в целом, и перед каждым отдельным человеком!.
Иоганн Барух Галант, мой первый учитель по психиатрии, считал, что Есенин повесился, ибо был в алкогольном маразме. Искренне так считал! Никто и ничто не принуждало его к этому заключению. Но, «Клен ты мой, опавший, клен заледенелый, Что стоишь нагнувшись под метелью белой?» Это было написано в палате больницы, которая ныне им. П. Б. Ганнушкина (да, того самого, красного профессора, сломавшего жизнь им обоим: Есенину, и его хулителю Галанту). Галант не чувствовал русскую поэзию, ибо русский язык знал, как иностранец. Рильке, например, он читал в упоении! Пять последующих стихотворений Есенина – песни! Каждая строка – пронзительно яркий и точный образ. «До свиданья, друг мой, до свиданья,…» – я не считаю предсмертным и, думаю, достаточно убедительно аргументировал эту свое мнение. Но, Прокушев и К. оказались формально сильнее меня. Поэтому вокруг Есенина, что было наврано, то и осталось: и кровь, и перерезанные вены, и попытка броситься под поезд (кстати, мне, бывшему судебно-медицинскому эксперту, вскрывшему более сотни трупов самоубийц, бросившихся под поезд, все же не понятно, как это можно попытаться броситься под поезд? Например, Анна Каренина пыталась броситься под поезд! А Вронский ей помешал, ибо во время схватил ее за ногу! Да простит меня Л. Н. Толстой!).
Для меня и смерть Есенина, и смерть Шукшина насильственны! Но, это отнюдь не значит, что они могли бы жить дольше (хоть на секунду), если бы насилия над ними не совершалось бы. Формула смерти ни на йоту не изменит Уголовный Кодекс. То, что человек все равно бы умер, если бы над ним не совершено было бы насилие, не освобождает насильника от уголовного наказания.! Как не освобождает убийц, умирающего от рака больного, новорожденного младенца, обреченного умереть возле мертвой матери, родившей в голой, безлюдной ноябрьской степи, столкнувшего с высотной крыши человека, уже собиравшегося спрыгнуть с нее, и оставившего предсмертную записку о своем добровольном уходе из жизни. (Я привел лишь некоторые случаи из своей собственной судебно-медицинской практики).
Я вполне могу допустить, что даже при серийном убийстве, каждая жертва готова была естественно умереть по истечению срока, отпущенного ей природой (Богом, судьбой).
Дальше – еще труднее понять, как предопределенность к смерти в виде естественной смерти может соотноситься, например, с массовой гибелью людей. Например, погибшие на «Титанике» или на так часто разбивающихся самолетах? Неужели я смею утверждать, что они все были предопределены их природой (генетикой) к смерти? Легче на этот бы вопрос было ответить так. Вы покупаете новый автомобиль, который, к примеру, должен был бы пройти 100000 километров, а потом развалиться. Вы можете 1.ездить на нем, сколько положено; 2.вы можете, купив его, взять молот, и за несколько часов разбить его вдребезги; 3. Вы можете, проехав всего 100 км., попасть в автокатастрофу, и разбить автомобиль.
Нет, к человеку эта машинная аналогия не подходит! Человек, это не только «машина», но и ее водитель. Каждый человек изначально двойственен: как природный организм, и как социальное существо. То есть, живет по двум «цепочкам» законов. С древних времен, по наши дни, вопрос о взаимоотношении природного и социального (духовного) в человеке, остается открытым. Сейчас появилась психогенетика. Генный инженер может формировать психические свойства человека, программировать их (эмоциональность, особенности и уровень интеллекта, характерологию и, даже личностные особенности) на генном уровне, то есть, до рождения человека. Но и они, психогенетики, ничего не знаю и не могут знать о механизмах соединения психического с генетическим? Они даже не могут с научной точностью ответить на вопрос, что является информацией, а что является носителем информации?
