— Дай сигарету хоть.
— Бросил. Бывай...
— Только я тебе ничего не говорил.
— Само собой, — я поспешил на стройку.
Прошел три квартала, свернул на нужную улицу и оказался перед развернувшейся землей, котлованами и остовами высоток.
Всюду вздымались недостроенные панельки. Судя по этажности (явно больше пяти), это были брежневки, что уже давно сменили тесные хрущевки, потолок в которых расположен так низко, что будто и вправду дышать трудно. Будто в скворечнике живешь. А в этих уже будет лифт и мусоропровод – удобства. И проходные комнаты исчезли, а санузел отпочковал отдельный сортир. Не жизнь, а сказка! Недаром такие будут строить вплоть до девяностых.
На стройке роился рабочий люд, доносился грохот отбойных молотков, стук, лязг и еще какое-то непонятное жужжание.
Я прошмыгнул на территорию без всяких проблем. Забора и в помине не было. Вечером, скорее всего, на стройке обитали стайки ребятни, что пришли в войнушку поиграть и гудрон пожевать.
Обогнул стопки бетонных панелей, составленных, как домино с вкраплением белокаменных глянцевых квадратиков, и очутился перед бетономешалкой, у которой возились двое работяг. Трудились они без энтузиазма и спецодежды. Судя по всему, самые настоящие суточники. У одного рукава рубахи закатаны, и на предплечье машет хвостом синюшная русалка. Советская татуировка выглядела как детский рисунок.
— Здорово, мужики, как Григория Петрова найти?
— Гришку, что ль, — прищурился тот, что с татушкой, попыхивая беломориной. — Он керамзит разгружает. Вон там, видишь оранжевые кучи?
— Ага, спасибо, — я направился в указанном направлении.
По дороге наткнулся на прораба. Судя по его походке вразвалку и подозрительному взгляду, это был именно кто-то из старших. Хотя для прораба он оказался слишком пузат, немыт и небрит.
— Ты кто такой? — замахал на меня короткими ручками руко-водитель.
— Милиция, — осадил я его. — Где суточник Петров?
— А-а… — смягчился тот, а потом скривил пельмени губ. — Уже забирать пришли? Рано же еще…
— Не забирать, этим другие у нас занимаются.
— Ну и ладненько, — радостно выдохнул пузан. — Они и так работать не хотят, я уж думал, день им короткий еще сделали. Вон он, Петров-то.
Я оглянулся и не сразу узнал своего батю. Он и до этого не блистал массой и особой статью плакатного сталевара, а тут что-то совсем осунулся, свитер болтался, как седло на худой корове, щетина разрослась чуть ли не до очков.
Он тоже меня заметил, радостно отшвырнул лопату и поспешил ко мне. Мы обнялись.
— Андрей? — его глаза стали больше очков. — Ты как здесь?
— За тобой приехал, а ты, оказывается, под арестом. Что случилось?
— Окно разбил.
И смотрит как-то в сторону, с прищуром. Худой, облезлый, а точь-в-точь вчерашний школьник.
— В смысле, окно? И за это пятнадцать суток схлопотал?
— Ну да…, – протянул отец.
— Что хрень? Местный суд совсем оборзел? Тут свои законы, что ли?
— Да, нет, — батя хитро улыбнулся, глядя теперь прямо на меня. — Окно исполкомовское было.
— И что? Подумаешь, случайно разбил…
— Не случайно, камень швырнул.
— Чего?
— Ну, так надо было… Долгая история.
— Да я и не тороплюсь вообще-то.
— Пойдем на лавку, покурим, поболтаем. А ты как меня вообще нашел?
— Добрые люди подсказали.
Я не торопился прямо здесь и сейчас ему все выкладывать, но интонацией, твердой, как тот камень, дал отцу намек. Тот быстро сообразил.
— А понял… На тебя сами вышли и попросили меня усмирить? Так?
Я усмехнулся. И правда, в том разговоре выходило почти так. Но стоило все же смягчить. Я ведь юный, только познающий жизнь сын вот этого умника, а не тертый невзгодами попаданец, который мотает на этой земле по счастливой случайности уже второй срок.
— Ну, не то чтобы усмирить, просто помочь добраться домой, – но долго сдерживаться я не смог: – Ты вообще зачем вернулся к матери, если опять смылся? Мы что думать должны? Ни слуху, ни духу. Будто инопланетяне для опытов похитили.
Мы уселись на доску, положенную поперек перевернутых железных ведер с ржавыми дырами вместо днищ.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-390', c: 4, b: 390})
— Понимаешь, — отец закурил, — не привык я бесполезной жизнью маяться.
— Ага, — я иронично прищурился, сдерживая улыбку. — Тут-то ты много пользы приносишь, правильно, молодец…
— Да погоди ты… Дослушай. Мне написал однокурсник… Витька. Помощи попросил. У него семья умерла, жена с сыном и мать с отцом. И он захворал. Сказал, что их отравили. Представляешь?
— Чем?
— А я откуда знаю, только по бумагам умерли они тихо-мирно от лейкоза. И Витька скончался, не застал я его. Я тут порыл немного и узнал, что лейкозом можно заболеть, если с бензолом долго работаешь или другой пакостной химией. Но резиновых заводов тут нет, значит, и вправду кто-то людей травит.
Голос у него стал глухим и одновременно твердым. Плохой знак.
— Так, может, наследственность? — неуверенно проговорил я.
— Ага, прямо враз взяли и умерли, все разных возрастов. Деды, Витька моих годов, жена молодая, а сынишке – только десять.
— Ну да… Не похоже на смерть от болезни.
— Вот и я так подумал. Приехал сюда и навел шороху. Вначале пошёл в милицию, но там сказали , что вскрытие ничего криминального в причинах смерти не усмотрело. Потом в исполком. Там пальцем у виска покрутили, мол, кому надо травить в советском государстве советских же граждан. Семья примерная была. На доске почета отец мелькал, а мать учительница. Тогда в газетенку местную поперся. Статью накатал. Знал, конечно, что посчитают провокационной, не опубликуют, но думал, хоть с редактором переговорю, он же под цензурой, а значит, связи у него с этой самой цензурой должны быть. Может, что посоветует. Но редактор мужик мелкий трусливый оказался, как шакаленок из Маугли. Он сказал, что даже некрологи отказался печатать по смертям Кирьяновых. Мол, запретили, чтобы слона не раздувать. Но слона из мухи обычно раздувают, из мелочи. А тут никакая не муха. Четверо Богу душу отдали за каких-то полгода. И отправил меня редактор помыться, в баню, то есть. Я ему морду хотел начистить, но там журналистка в кабинете нарисовалась. Молоденькая и чернявенькая, как Ротару. Понимаю, что при свидетелях нельзя. Да и психику “Софии” травмировать не хочется. Пришлось обратно в исполком кандылять. А там уже меня распорядились не пускать. И вахтерша тряпкой половой грозилась и милицией. Я вышел на улицу и камень в окно швырнул.
Отец хмыкнул, и я понял, что, несмотря ни на что, в чём-то он собой доволен.
— Отомстить хотел – окну? — усмехнулся я.
— Ну, ты меня совсем за дурака не держи. Знал, что меня загребут. У меня такой план новый был. Резонанс поднять, а в итоге буря в стакане получалась. Воронок меня, конечно, проглотил и в отделение доставил. Я показания такие стал давать, будто бред сумасшедшего. Что людей славного города Ельнинска травят. Думал, слухи поползут и народ встрепенется. Ан нет! Не стали они такие показания записывать, сделали пометки, мол, от дачи показаний отказался. И от подписи тоже. Хитрые рожи, – отец не выдержал и даже сплюнул. – Состряпали материал по хулиганке и к дежурному судье меня уволокли. А та даже разбираться не стала в мотивах моих пламенных, что побудили швырнуть камень с баррикады. Сразу пятнадцать суток впаяла, и за ремнот окна я еще выплатить должен.
Мы хором вздохнули, только каждый о своем.
— А как ты хотел? Для нее ты сумасшедший дебошир. Что с тебя взять?
Но отец молчал без вины или стыда. Очень твердо молчал и решительно. Потом сказал:
— Надо что-то делать, Андрюха… — и с надеждой посмотрел мне в глаза. — Обещал я Витьке разобраться. Не могу перед покойничком опростоволоситься. Неспокойно ему там будет, — отец ткнул пальцем в небо. — И меня совесть гложет.
— А ты-то причем? Ты сделал все, что мог…
— Не все… Ты вытащишь меня отсюда?
— Нет уж, — замотал я головой. — Давай до звонка. Сколько тебе осталось?
