Всегда Ваш П. Капица
47) В. Я. ЧУБАРЮ 2 мая 1937, Болшево.
Заместителю Председателя санаторий «Сосновый бор»
СНК СССР В. Я. Чубарю
Товарищ Чубарь.
Вы, наверное, знаете академика Алексея Николаевича Крылова. Он не только у нас, но и всюду считается очень крупным ученым. Я лично считаю его одним из самых больших советских ученых не потому, что я с ним в свойстве, но потому, что это так и есть в действительности. У него совсем свежая голова и он все время <...> работает.
Так вот, Алексею Николаевичу 71 год, а живет он в Ленинграде на 5-м этаже. У него на Васильевском острове маленькая квартирка 35 метров (их 4 человека), к тому же сырая. Я уже с полгода как говорю тов. Зубову в Академии наук, что необходимо изменить квартирные условия старику. Невозможно, чтобы он жил так высоко, каждый раз, когда старик поднимается, он весь потный и тяжело дышит. Академия наук все говорит, что они постараются, но, по существу, ничего не делается.
Сегодня тут, в Болшево, я говорил с профессором Плетневым, он только что осматривал Алексея Николаевича. Плетнев самым решительным образом настаивает, чтобы Алексея Николаевича перевели на 3 этажа ниже. Ведь Вы знаете, что сердце такая вещь, что все хорошо, хорошо, а вдруг и остановится, и тогда уже поздно будет рассуждать, почему не было все сделано сразу.
Сам Алексей Николаевич никогда ничего для себя не просит, у него гордость на этот счет. Это наш долг, товарищей ученых, обращать внимание на эти ненормальности. Я отчаялся добиться чего-либо быстро от Академии наук, а Валерий Иванович Межлаук сказал мне, что Академия наук теперь в Вашем ведении.
Поэтому прошу Вас дать соответствующие указания, чтобы серьезно взяться за этот вопрос.
П. Капица
48) Н. П. ГОРБУНОВУ 5 июня 1937, Москва
Многоуважаемый Николай Петрович!
В ответ на Ваш запрос о причинах непосещения мною 29 мая в 12 часов дня специального заседания Президиума Академии наук, посвященного обсуждению форпроекта главного здания, сообщаю Вам следующее.
Организуя свою работу в Союзе, я с самого начала заявил, что 80% времени своего буду уделять на научную работу и 20% — на общественные дела. Мне кажется, что это правильное распределение времени для всякого ученого, так как устраняться от общественных нагрузок ученый не должен, иначе наша научная жизнь в стране не сможет организоваться; с другой стороны, если ученый будет уделять меньше 80% времени своей основной работе, он перестанет быть ученым.
Работая в Союзе, я нашел, что чрезвычайно трудно соблюдать эту норму. Запросы общественных нагрузок обычно значительно превосходят 20%. Запросы эти имеют в виду: 1) посещение разных заседаний; 2) консультацию заводов и отдельных лиц; 3) прием разных людей и пр. Если не ограничивать себя, то перестанешь работать непосредственно в научной области. Поэтому по Академии наук я ограничил свои общественные нагрузки участием в Комиссии по техническому снабжению и в Музейной комиссии, и эту работу, мне кажется, веду аккуратно.
Что касается дальнейшей моей нагрузки по Академии наук, то я считаю, что могу принять участие в тех или иных делах, когда чувствую, что мой опыт и мои знания действительно необходимы для решения того или иного вопроса.
На заседании Президиума, о котором идет речь, был поставлен вопрос о главном здании Академии наук вообще. Материалов никаких не было прислано. Пребывание на подобных, не подготовленных в достаточной степени заседаниях всегда оставляло у меня впечатление потерянного времени.
Уважающий Вас П. Капица
49) И. В. СТАЛИНУ 10 июля 1937, Москва
Товарищ Сталин,
С наукой у нас неблагополучно. Все обычные заверения, которые делаются публично, что у нас в Союзе науке лучше, чем где бы то ни было,— неправда. Эти заверения не только плохи, как всякая ложь, но еще хуже тем, что мешают наладить научную жизнь у нас в стране.
Что у нас с наукой плохо, я считаю, что могу говорить с уверенностью, так как работал долго в Англии и там мне жилось и работалось лучше, чем здесь. Но цель этого письма вовсе не в том, чтобы хвалить британцев и рассказывать, как там хорошо, но чтобы сказать о том, что, мне кажется, лежит в основе нашего слабого положения, и [как] бороться за поднятие науки у нас в Союзе.
Самое поражающее в состоянии нашей науки, конечно, то, что она слабее, чем в капиталистических странах, и рост и развитие нашей науки совсем не соответствуют темпам развития нашей хозяйственной и культурной жизни. Но, несмотря ни на что, я продолжаю верить, что при социализме наука должна быть на более высокой ступени развития, чем где бы то ни было при капитализме. Иначе, конечно, быть и не может, так как наука является основным двигателем и показателем прогресса.
Так вот, какие недостатки первым делом бросаются в глаза? Это скверная хозяйственная база. Научной промышленности у нас в стране почти нет, хозяйственная организация научных институтов путаная и нелепая. Совместительство разбивает научные силы и.плохо их использует. Отсутствие единства и цельности в научной организации. Отсутствие научной общественности и пр. и пр.
Теперь, кто виноват в таком положении вещей и как это исправить?
Конечно, в создавшихся условиях должна быть коренная причина, которую надлежит отыскать и с которой надо бороться первым делом.
Первое и естественное предположение, что это происходит от отсутствия внимания к науке со стороны руководящих товарищей в правительстве. Такое мнение существует у многих ученых. Я не разделяю этого мнения. Правда, я часто бываю не согласен с целым рядом мероприятий, в особенности с тем, как у нас поступают с отдельными учеными, и, несмотря ни на что, это высказываю. Но в основном мне кажется, что у партийных руководителей и у товарищей в правительстве есть искреннее желание наладить научную жизнь у нас в стране и полностью признается значение науки.
Второе предположение, что ученые у нас плохие и неталантливые. Но и это тоже не так. Сравнивая наших ученых с заграничными, я считаю, что, в среднем, они ничем не хуже.
Но вот что поражает меня больше всего — это [то], что дух в нашей ученой среде плохой. Главное, что нет никакого энтузиазма и подъема в работе. Это резко бросается в глаза. <...> Наша ученая среда не сплочена и оторвана от жизни страны. Но хуже того, она не только не стыдится этой оторванности, но, нет сомнения, у нас немало «жречества», т. е. ученый часто рассматривает себя чем-то высшим, самостоятельным. Общее настроение нездоровое: «нам все должно быть налажено и сделано, и мы только будем работать научно».
Конечно, при таких условиях положение руководящих товарищей очень затруднительно. Как же наладить условия для таких ученых? Как бы умны товарищи нашего правительства ни были, но детально разбирать и понимать научные работы, какие из них надо поддерживать больше, чем другие, они не могут и никогда не смогут, и требовать этого от них нелепо.
Например, при организации научной работы очень важна оценка научных работников, и в нормальных условиях это, конечно, дело здоровой научной общественности — указывать на крупных ученых и раскрывать шарлатанов. Но вся эта общественная сторона научной жизни неприятна, а так как у наших ученых нет энтузиазма к тому, чтобы поднять советскую науку, то каждый только думает, как бы от нее отстраниться и только эгоистически заботится о своей собственной работе и жизни.
Сейчас у нас, например, создались такие условия: чтобы нашему ученому получить признание, он ищет оценку своей работе не у своих товарищей, в Союзе, а за границей, где существует научная общественность. И за это даже винить нельзя наших ученых, так как у них другого выхода нет. Но это нелепое и нетерпимое положение только одно лишнее доказательство слабости научной жизни в Союзе.
В отсутствии энтузиазма у ученых к тому, чтобы поднять советскую науку, и следует, мне кажется, искать причину того печального положения с наукой, которое у нас создалось.
Если бы наши ученые дружно стали бы добиваться организации нашей научной жизни и начали бы бороться за уничтожение болезней организации нашей научной жизни, то дело быстро бы изменилось. Если бы наши ученые умели ясно сказать, что им необходимо для работы, то я уверен, что их запросы были бы удовлетворены не хуже, а лучше, чем в любой капиталистической стране.
Так почему же нет этого энтузиазма у наших ученых, а есть, например, у англичан?
Наши ученые оторваны от эпохи и от жизни, и в этом корень зла.
Теперь, как изменить такое положение? Тот взгляд, который я хочу сейчас развить, покажется парадоксальным большинству наших ученых, но я все больше и больше убеждаюсь, что он единственный [верный].
Научная работа есть творческая работа, а современная научная работа есть к тому же и коллективная творческая работа. Всякий художник, чтобы творить с энтузиазмом, должен чувствовать, что его работу признают и понимают.
