Как только у девушки опять появились руки, Бет прекратила чтение.
— Неужели они просто так взяли и выросли? — спросил я.
— Да, просто так взяли и выросли, — сказала Бет. — После этого она смогла давать сыночку оплеухи и гладить по головке, когда он плакал.
— Там этого не написано, — сказал Зван, — ты выдумываешь!
— А у сыночка было имя?
— Конечно, — сказала Бет, — девушка назвала его Горемыкой. Ей так нравилось это имя! Когда он смеялся, она спрашивала: почему ты так веселишься, Горемыка?
— Почитай, пожалуйста, дальше, — попросил я.
Бет стала читать дальше.
После долгих поисков король нашел своих жену и сына, он поцеловал их, посадил малыша Горемыку себе на колени, так что кончилось все хорошо.
Когда Бет отложила книгу, мы со Званом все сидели и радовались услышанному.
— Я бы очень хотел, чтобы меня звали Горемыкой, — сказал я.
— Все бы хотели, — сказала Бет.
— Тебе понравилось, Зван? — спросил я.
— Руки не могут вырасти заново, — сказал Зван.
— Пим, — сказала Бет, — ты ничего не понимаешь в сказках.
— Руки прекрасно могут вырасти заново, — сказал я. — Почему бы и нет? Ранки же со временем зарастают.
— Конечно, — рассмеялась Бет. — Вот ты понимаешь.
Я с гордостью посмотрел на Звана. Он обиженно глядел в пол, и я чувствовал себя победителем.
В субботу после уроков, около двенадцати, мы со Званом бежали из школы во весь опор, и никакие хулиганы не смогли нас догнать.
— Давай сходим к тете Фи, — предложил я Звану, когда мы уже спокойно шли по Галерее, — по субботам тетя Фи дает уроки кройки и шитья девочкам из МУЛО[18], очень здорово, эти девочки чуть-чуть старше Бет и болтают про такие вещи, что ой-ой-ой, почти все, и по крайней мере одна из них жутко смущается.
— Да-да, — сказал Зван, — смущающиеся девочки — это самое интересное.
— Но только имей в виду, — сказал я, — если тетя Фи заведет шарманку про нашу новорожденную принцессу[19], то не строй рожу. Тетя Фи без ума от этой принцессы, она даже послала поздравительную открытку ее маме Юлиане.
— Как мило, — сказал Зван. — Ладно, не буду строить рожу, если она заведет шарманку про принцессу.
Тетя Фи сидела с гордым видом у печки. На ногах у нее были красные носки, так что я зря волновался. Я-то боялся, что Зван увидит ее большую босую ногу с красными пятнами, он бы ух как распереживался.
Сегодня у тети Фи на уроке было три ученицы, все тихони. Я не сердился на Звана за то, что он так долго на них таращился. Одна из них теребила какую-то блузку, другие две как пай-девочки сидели за швейными машинками. На нас они не обращали внимания. В отличие от тети Фи, которая пристально рассматривала Звана.
— Как хорошо, — сказала тетя Фи, — что я наконец-то могу познакомиться с твоим другом.
Зван не слушал тетю Фи. Он поедал глазами девушку, теребившую блузку. Она смотрела на него большими голубыми глазами, и я сделал вывод, что Зван на самом деле донжуан.
— Ах, — сказала тетя Фи, обращаясь к Звану, — я все знаю, даже представить себе невозможно.
Голубоглазая девушка пыталась вдеть нитку в иголку. При этом она скосила глаза — так, как может скосить глаза только голубоглазая девушка, и на секунду я так жутко влюбился в нее, что даже забыл, в кого я на самом деле влюблен, хоть я и знал, что быть без ума сразу от двух девушек нельзя, так не полагается, потому что, когда вырастешь, можно жениться только на одной, а не на двух или трех. Зван почесал затылок. Он, как и я, прибалдел от этой тихой косоглазой девушки.
— Это был настоящий кошмар, — сказала тетя Фи. — Война есть война.
Теперь Зван перевел взгляд на тетю Фи.
— Простите, — сказал он, — я невнимательно слушал, что вы говорите?
— В детстве, — рассказывала тетя Фи, — у меня был знакомый мальчик, такой, как ты, мы часто гуляли вместе, наверное, мы дружили. Потом я его часто встречала на Амстелвелде. А теперь больше не встречаю, это так странно — я видела его на Амстелвелде каждый понедельник, а во время войны его забрали, потому что он был… потому что он был такой же, как ты, малыш, так что радуйся, что ты остался в живых.
— А у тебя из носа капля свисает! — закричал я девушке с иголкой и ниткой.
Она вытерла нос, сердито посмотрела на меня, и я громко расхохотался.
— Нам еще надо купить хлеба, Томас, — сказал Зван.
Мы сломя голову бросились вниз по лестнице и выскочили на улицу. Тут мы чуть не попали под колеса велотележки Хейна. Бедняга с риском для собственной жизни сделал резкий поворот и врезался в фонарный столб, после чего грохнулся на затвердевший снег. И со смехом остался лежать.
Мы со Званом помогли двухметровому великану встать на ноги.
— Ребята, — сказал Хейн, — сегодня воскресенье! Здорово, да?
— Сегодня суббота, Хейн, — сказал я.
— Суббота — тоже здорово, — сказал Хейн. — Хотите прокатиться, да?
Когда мы залезли в кузов Хейновой велотележки и стали смотреть в небо, чтобы не видеть, как опасно он едет, я сказал Звану:
— Глупая у меня тетя, да?
— Да нет, — сказал Зван. — Нас многие пугаются — те, кто что-то слышали, о чем раньше не знали или не хотят знать. Это ты ей обо мне рассказал?
Я помотал головой:
— Это тетя Йос.
— Да, конечно, — сказал Зван, — как я не догадался.
— Когда тетя Фи смотрит на меня, — сказал я, — она видит полусироту и уже плачет. А ты полный сирота, ты даже втройне сирота. А чего ты так пялился на этих девчонок?
— Они с нами не разговаривали, — сказал Зван.
— Так то же девчонки! — сказал я.
— Они учатся шить и кроить — а зачем?
— Чтобы в будущем ставить заплаты на брюки мужу и шить из старых отцовских костюмов одежду для своих десяти детей. Вот они и учатся, Зван.
Зван усмехнулся.
Я посмотрел вбок; мимо нас вплотную проезжал гигантский грузовик, так что я снова стал смотреть в небо.
— Я отвезу вас на набережную Эй! — крикнул Хейн.
— Нет, Хейн, высади нас на площади Фредерика!
Я смотрел на Звана. Дико трясясь в этой тележке с колесами без шин, он глядел в небо и казался совершенно расслабленным.
— Твой старик еще надавал тебе оплеух, Хейн? — спросил я.
— He-а, пальцем не тронул, ни сегодня, ни вчера.
— Стареет твой отец, да?
— Папа стареет, папе уже тяжело меня лупить.
Хейн умирал со смеху.
— Осторожно, Хейн! — крикнул я.
На площади Фредерика он затормозил так резко, что велотележка чуть не перевернулась на скользкой мостовой.
Ближе к вечеру мы со Званом стояли в нише при входе в какой-то дом. Бет стояла на улице чуть дальше и нетерпеливо ждала нас. Я подсчитывал свои монетки по десять и двадцать пять центов, Зван подсчитывал свои, и результат был совсем неплох.
— У нас куча денег, — сказал я. — Ты человек экономный?
— Сегодня — нет.
— А у Бет хватит денег?
— У Бет есть целый кошелек, полный монет.
Я даже присвистнул.
— Это будет великий день, — сказал я. — Я не хочу в «Синеак», давайте сходим в настоящий кинотеатр, большой, с бархатными сиденьями. Там показывают фильмы для любого возраста. Что ты хочешь — фильм с музыкой или с драками?
— Хочу на фильм, где дерутся и поют.
Идти по городу вместе с Бет было совсем не так, как без нее. Для тринадцатилетней девочки она шла немыслимо большими шагами, так что нам была видна только ее спина. Время от времени она оборачивалась к нам и кричала: «Сегодня я устраиваю себе выходной!» или: «Сегодня я ни из-за чего не расстраиваюсь!»
— Мы идем в кино! — крикнул я ей. — В настоящий кинотеатр.
— Я плачу! — крикнула Бет.
— Она платит, — сказал я Звану.
— Какая она сегодня веселая, а? — сказал Зван.
— Я от тебя без ума, Бет! — крикнул я, когда она уже перешла через Вейзелстрат, а мы еще стояли на тротуаре.
Она обернулась:
— Что ты говоришь? Я ничего не слышу!
Потом помахала нам и засмеялась.
Я не стал повторять того, что сказал.
— Она прекрасно все услышала, — сказал Зван.
— Откуда ты знаешь? — спросил я.
— Она засмеялась, — сказал Зван. — А смеется Бет два раза в год.
— Может быть, она не смеется, когда ты рядом.
— Может быть.
— А почему ты ни в кого не влюбляешься?
— Мне нравится Лишье, — сказал Зван, — ты же знаешь.
Вот тебе и на. Я рассердился.
— Сегодня я ни из-за чего не злюсь, — сказал я.
Машин больше не было, мы могли перейти через улицу. Пока мы переходили, я шепнул Звану на ухо: «Скажи ей потихоньку, что я в нее втюрился».
— И не подумаю, — сказал Зван.
Бет дала нам по две лакричные конфетки — два черных кружочка на ледяной ладони.
— А у тебя в твоей Барлеусовской гимназии уже есть дружок, Бет? — спросил я.
