— Или, товарищи… — продолжает Тудор, уткнувшись в свой список, — не думаете ли вы, что интересно было бы пойти в клуб, поиграть в шахматы, в настольный теннис?
Но «звено» на отвечает. Оно лишь кивает, упираясь подбородком в грудь, потом вздрагивает, вскидывает голову и снова роняет ее на грудь…
— Или пойти на школьный участок… Или… или… — он щелкает языком и, прикрыв глаза, словно выискивает вдали что-то еще более заманчивое.
«Звено» одобрительно кивает.
…Бьет двенадцать часов.
И вдруг оратор замолкает пораженный. Но не потому, что расположившееся в трех шагах от него «звено», уронив на грудь голову, отвечает на все его предложения легким храпом, а потом у, что в этот момент в лагерные ворота входят остальные семеро…
— Где вы были? — сердито кричит Тудор, взлетая на шестую ступеньку и отбрасывая прилипшие к вспотевшему лбу кудри.
Дети окружают его:
— На волейбольной площадке…
— В клубе…
— На ферме…
— Так, сами по себе?
— Как это — сами по себе?
— Мы присоединились ко второму звену…
— А мы — к третьему…
— Да? Но ведь это анархия! Зачем вам было присоединяться? Разве у вас нет своего звена? Я поставлю этот вопрос на первом же собрании отряда… Вот увидите…
Возле шелковицы испуганно вздрагивает толстяк:
— А? Что?
Тудор спускается по ступенькам и дружески хлопает его по плечу:
— Речь не о тебе. Ты — дисциплинированный пионер… Я представлю тебя к награде… — И бросает остальным, через плечо:
— А вас я научу соблюдать лагерную дисциплину!
Два часа дня… Во дворе не осталось ни души. Тень шелковицы опять удлинилась. Цыплятам, как видно, надоело клевать остатки теннисного мячика, и теперь они атакуют изодранный в клочья листок, на котором записаны самые интересные мероприятия…
ЦВЕТЫ ВОСПОМИНАНИИ
Альбом — цветы воспоминаний,Гербарий памяти моей.Цветы засохшие с годамиТревожат сердце все сильней…
Таким четверостишием, каллиграфически переписанным и раскрашенным цветными карандашами, открывается альбом Танцы. Окровавленная стрела, пронзающая выполненное тушью сердце, обращает внимание на технику хранения воспоминаний:
Кто любить не перестанет,Пусть напишет мне на память.
Владелица альбома меланхолически листает пестрые страницы, усеянные птичками, сердечками, монограммами, прописями и подписями, сжимая в кулачке шелковый платочек, в котором очень нуждается и ее курносый носишко.
— Видишь? — объясняет она дрожащим голосом своему дальнему родственнику, двоюродному или троюродному брату, который приехал к ним погостить. — Все это написано слезами….
— А я думал чернилами… — с лукавой наивностью замечает тот.
— Ах, вы, мальчишки, ничего не понимаете! — негодует Танца. — Знаете ли вы, бесчувственные, что значит расстаться с подругой, с которой ты провела — в одной школе, в одном классе и, может быть, даже за одной и той же партой — год, два, три, четыре…
У нее наворачиваются слезы.
— Можно мне продолжить? Пять, шесть, семь, восемь… Я умею считать до миллиона… девять, десять… одиннадцать..
— Зачем это?
— Чтобы ты могла плакать.
Танца смотрит на него с удивлением:
— Зачем плакать? Ах да, альбом. — Она снова грустнеет, потом опускает голову, как бы примиряясь со своей судьбой:
— Но теперь делать нечего. Мы расстались, может быть, навсегда. — Она глубоко вздыхает и с достоинством сморкается. — Остались лишь эти воспоминания. Вот послушай, это мне написала моя лучшая подруга:
Как много в поле незабудок,Как много рыжиков в лесу,Так много нежности к подружкеНавеки в сердце унесу.
— Такая душка! — улыбается Танца сквозь слезы. — Я ее как сейчас вижу: милая, нежная и воротничок сердечком Или вот это… — Танца переворачивает еще несколько страниц. — Это мне написала моя лучшая подруга.
— А разве она не то, другое написала?
— Ах, да… Ну и что же? Это другая написала мне то… А эта написала другое… Слушай:
Если бурные потокиВ дом к тебе ворвутся,И все вещи с ними вместеВ море унесутся,Все же подпись мояОстанется на века.
— Она была такая нежная, милая, и с воротничком в клеточку! — печально восклицает Танца, устремляя отсутствующий взгляд на потолок. — Или посмотри вот на эту надпись, вот… карандашом, потому что у меня в ручке кончились чернила. Ах, какая это была милая, нежная девочка и с кружевным воротничком!..
Если б небо было пряник,А луна — лимонный торт,Я б с одной тобой желалаЭто все отправить в рот.
Или, — продолжает Танца, — посмотри вот это последнее… Это от моей самой нежной и самой милой подружки:
Навеки оставляетСвой след перо мое.На радость и на горе —Воспоминание.
— Ты о ней что-нибудь знаешь? — спрашивает троюродный брат.
Девочка испускает глубокий вздох, выражающий полное бессилие:
— Ничего! Может быть, она еще жива… а может, и нет… но я не забуду ее никогда, никогда…
— А как ее звали? — настаивает мальчик со странной интонацией в голосе.
Танца смущенно потупилась:
— Какое это имеет значение? — И вдруг расцвела: — Но я и сейчас словно вижу ее перед глазами. Такая нежная, милая, хорошенькая и с лиловым воротничком.
Мальчик встал со стула и роется в шкафу.
— Что ты там делаешь? — спрашивает заинтересованная Танца.
— Ищу лиловый воротничок.
— Зачем?
— Потому что ведь это я написал, прошлым летом.
МЕЧТАТЕЛЬ
ГОГУЦА ПОПЕСКУ — МЕЧТАТЕЛЬ. Он все время витает в облаках. И какие же прекрасные мечты рождаются в его голове, под всегда чуть нахмуренным лбом! И как они кипят, бурлят и вздымаются, унося его в своем головокружительном полете вверх, выше и дальше всех, и никто в мире — ни школьные товарищи, ни учителя — даже не подозревают о его тайном полете… Да и кто же, глядя, как он неподвижно, с широко открытыми глазами сидит на последней парте, может угадать волнующую метаморфозу маленького Гогуцы? Потому что, только переменив руку, на которую он опирается, Гогуца Попеску вдруг становится знаменитым математиком, участником международных съездов, — на уроках арифметики; многократным олимпийским и мировым чемпионом — на уроке физкультуры; Леонардо да Винчи — на уроке рисования; Эдисоном атомной эры — на уроке физики. Перечисление можно было бы продолжить, но, дойдя до урока музыки — под впечатлением увиденного накануне оперного спектакля — Гогуца видит себя в мечтах… примадонной!
«Ох, какой у меня голос!» — воспламеняется мальчик, и ему становится обидно, что он должен петь в классе, стены которого увешаны пальто и куртками, для нестриженных затылков своих товарищей, для девочек, тайком занятых разглядыванием себя в осколках зеркала, для учителя, который — весь в мелу — заполняет в этот момент нотный стан на доске… «Разве они достойны того, чтобы слушать такой голос?» — спрашивает себя возмущенный Гогуца. И он поет для одного себя, и его охватывает странное ощущение грусти и гордости. «Ничего, — утешает он себя. — Старайся, Гогуца! Ты — самая великая певица всех времен… Не завтра — послезавтра сначала мелкие, а потом все более крупные афиши заполнят улицу, квартал, город…»
ГОГУЦА ПОПЕСКУ
поет партию
РОЗИНЫ
СЕГОДНЯ ПОСЛЕДНИЙ СПЕКТАКЛЬ В БУХАРЕСТЕ
перед отъездом в кругосветные гастроли
Электрики будут устанавливать повсюду свои неоновые рекламы, летчики будут до потери сознания писать в небе дымной полосой одно-единственное имя: ГОГУЦА, а его одноклассники и особенно одноклассницы будут бегать по городу и, трепеща от счастья, сообщать всем, направо и налево:
— Он из нашего класса, честное слово… Наш одноклассник…
