Читаем без скачивания Тайная каста Ассенизаторов - Андрей Стригин

— Сам с ним справлюсь! — рычит мой противник. С угрозой встаёт, щупает меч, но там лишь пустые ножны, неожиданно замечает его в моей руке. Для него это неприятное открытие, но отступить уже не может, тянется луку. Качаю головой, откидываю меч, становлюсь в стойку.

На его лице появляется понимающее выражение, плотно сжимает губы, тоже становится в стойку, в отдалении напоминающую боксёрскую.

Солдаты окружают нас, мы как на ринге. Мне кажется, они заключают пари. Первый удар едва не пропускаю, интуитивно отвожу блоком в сторону, перехватываю запястье, локоть на излом, вновь бью коленом в живот. Он виртуозно вывернулся, отскакивает в сторону, пытается дышать, пот появляется на загорелом лице, в глазах недоумение.

Жду, когда он отдышится, хотя в этот момент могу его добить. Наконец он кидается на меня, свистят удары как камни из пращи. Ставлю мягкие, отводящие блоки и вновь атакую. На этот раз, перехватив его ладонь, нажимаю на болевую точку и локтём в шею. Это для бойца становится настоящим потрясением, его шлем слетает, он падает на спину, ещё мгновение и головой налетит на острый кусок камня, в последний момент отпихиваю его в сторону. Солдаты довольно хохочут, бросают на меня уже не совсем пренебрежительные взгляды. Они привыкли ценить силу и храбрость.

Поверженный мною противник никак не может прийти себя, втыкаю рядом меч, вопросительно смотрю на солдат. Они, посмеиваясь, расступаются, хромая на обе ноги, плетусь наверх.

Башен нет. Естественно, что я там ожидал увидеть? Не построили ещё! Передо мной плато, стоят каменные и деревянные сооружения, гарцуют всадники, на зелёной лужайке тренируются на мечах солдаты, на возвышенности стоит скульптура грозному Зевсу.

Народа не слишком много, в основном военные, кое-кто даже в красных туниках и гребнями на шлемах, но есть и гражданские лица: управляющие, инженеры, простой, но свободный люд, а есть и рабы, они резко контрастируют от других граждан, одеты в рубища, пустые глаза.

В отдалении белеет выемка в плато, оттуда доносится звон об камни, скрежет пил. Белая пыль, словно шапка, зависла над выработкой, а на огромной высоте парят орлы.

На небольшой площади замечаю скопление народа, к деревянному кресту привязывают человека. Меня тянет словно магнитом, сильно хромая едва не бегу. Продираюсь сквозь толпу и мгновенно схлестнулся взглядами с привязанным человеком, это папа Римский Климент. Он смотрит на меня с ненавистью, а во мне разливается сожаление.

— Могу вам чем-то помочь, святой отец? — я искренен в своих чувствах.

— Он назвал этого раба святым! — восклицают в толпе. — Это один из христиан! На крест его!

— Не христианин он, змей-искуситель! — передёргивается в отвращении Климент, сплёвывает мне под ноги. — Запомни, тебя всё равно разыщут Слуги Христовы, твоя смерть будет лютой!

Его плашмя бьют мечом по губам, они трескаются, кровь липкой струёй льётся на обнаженную грудь.

— Шёл бы ты отсюда, — зло говорят из толпы.

Разворачиваюсь на сто восемьдесят градусов, здесь я чужой для всех, горечь и сожаление в сердце. Почему так? По жизни стараюсь никого не унижать, но получаю оплеух сполна.

У обрыва останавливаюсь, представшая перед глазами картина успокаивает, море зажато с двух сторон лесистыми берегами, дышит как живое. На военных судах, что отошли раньше, осушили вёсла, растягивают паруса, ветер попутный. Интересно, куда они пойдут, в Херсонес или сразу в Рим.

Внизу, знакомые мне уже солдаты, грузятся на палубу, грузчики закатывают тяжёлые бочки, заносят клетки с птицей. Эти, очевидно, точно в Рим пойдут, основательно загружаются.

Рядом раздаётся смех, оборачиваюсь, две богато одетые молодые девицы переглядываются между собой, указывают на мои брюки и веселятся. Конечно, по их представлениям, настоящий мужчина должен ходить в юбке. Очень старый, но, наверное, в прошлом весьма сильный гражданин, в светлой тунике, пренебрежительно глянул на меня. Он цыкает на девиц, взмахивает палкой из виноградной лозы, но те ещё больше веселятся, правда, всё же, спешат убраться, от греха, подальше.

— Ты смущаешь своим видом, варвар. Странно, что полководец за тебя вступился. Ты один из вождей даков?

— Может быть, — уклончиво говорю я.

— Тем более странно, мы воюем с вами.

— Я не воюю.

— Любой нормальный мужчина должен быть воином, — окидывает меня пренебрежительным взглядом. — Ты не дак, это точно, но одет почему-то как варвар, — уверенно добавляет он.

— Вы, вроде, тоже не солдат, — набычился я.

— Я был центурионом, мальчик, примипилом, а сейчас очень стар, — в его голосе скользнула тоска. — Видел, как ты отделал насмешника, никогда не встречался с такой борьбой. Ты, случаем, не из Великой Тартарии?

— Это вернее, — киваю я, пытаюсь понять, к чему он клонит.

— Определённо, ты сын князя. Безусловно, это меняет дело, эта страна не варваров, а царей. Одеваетесь вы странно, это, правда, но вы одни из единственных народов, с которым мы общаемся на равных, — лёгкая улыбка скользит по его едва заметным губам.

Шутит он, что ли? Пытаюсь понять по его лицу, но оно честное, как и должно быть у прославленного воина. На слух выплывает изречение Патриарха всея Руси Кирилла:- "А кто такие были славяне? Это варвары, люди, говорящие на непонятном языке, это люди второго сорта, это почти звери". Странно, но гордые римляне, для которых все варвары, кроме их самих, якшаются со славянами на равных. Для меня это откровение. Может, не врал епископ Оттон Бамбергский, дважды посетивший земли славян в 1124 и 1127 годах:

"Изобилие рыбы в море, реках, озёрах и прудах настолько велико, что кажется просто невероятным. На один денарий можно купить целый воз свежих сельдей, которые настолько хороши, что если бы я стал рассказывать всё, что знаю об их запахе и толщине, то рисковал бы быть обвинённым в чревоугодии. По всей стране множество оленей и ланей, диких лошадей, медведей, свиней и кабанов, разной другой дичи. В избытке имеется коровье масло, овечье молоко, баранье и козье сало, мед, пшеница, конопля, мак, всякого рода овощи и фруктовые деревья, и, будь там ещё виноградные лозы, оливковые деревья и смоковницы, можно было бы принять эту страну за обетованную, до того в ней много плодовых деревьев…

Честность же и товарищество среди них таковы, что они, совершенно не зная ни кражи, ни обмана, не запирают своих сундуков и ящиков. Мы там не видели ни замка, ни ключа, а сами жители были очень удивлены, заметив, что вьючные ящики и сундуки епископа запирались на замок. Платья свои, деньги и разные драгоценности они содержат в покрытых чанах и бочках не боясь никакого обмана, потому что его не испытывали. И что удивительно, их стол никогда не стоит пустым, никогда не остаётся без яств. Каждый отец семейства имеет отдельную избу, чистую и нарядную, предназначенную только для еды. Здесь всегда стоит стол с различными напитками и яствами, который никогда не пустует: кончается одно — тотчас несут другое. Ни мышей, ни мышат туда не пускают. Блюда, ожидающие участников трапезы, покрыты наичистейшей скатертью. В какое время кто ни захотел бы поесть, гость ли, домочадцы ли, они идут к столу, на котором всё уже готово…".

Действительно, на тех славян, что, по мнению западных, да и наших историков, которые, по их понятиям, обязаны жить в ямах, смердеть немытым телом, ходить в плохо выделанных шкурах, бегать за зверьём с дубинами, славяне, описанные епископом Оттоном Бамбергским, мало похожи. Закрадывается мысль, зачем кому-то надо было обкрадывать и унижать огромный народ? Может, он как "кость в горле", стоит на пути тех, кто хочет получить господство над всем миром? Может, поэтому, создали религию, где люди рабы своего бога? Где, за полученные знания, сначала изгоняют из Рая, затем, начнут пылать костры "святой" инквизиции?

Невольно глянул в сторону, где поднимают крест, с привязанным к нему человеком. Это один из первых христиан, святой Климент, он вторгся в античный мир, дабы уничтожить его богов и, ничто его не пугает, даже смерть!

— Неужели вы его оставите на кресте до смерти?

— Этого? Нет! Повесит дня два, может, убавится прыти. Таких убивать опасно, народ любит мучеников, зачем нам лишняя смута.

— Вы его не сломите, — уверенно говорю я.

— К сожалению, ты прав, давно за ним наблюдаю. Зря император Траян сохранил ему жизнь. И казнить его теперь сложно и в живых оставлять опасно.

— И, всё же, вы его убьёте, он станет мучеником и святым.

Старик вздыхает:- Это так, Климента не сломить. Откуда берутся такие фанатики?

— Он верует в своего бога.

— Я тоже верю в своих богов.

— Наверное, не так сильно как он.

— Ты очень молод, мальчик, но мудр не по годам, — хвалит меня старик, но в глазах мелькает стальной отблеск и великое сожаление, — вера наша пошатнулась, многие прислушиваются к словам Климента. Определённо, он чародей.