Читаем без скачивания Две жены господина Н. - Елена Ярошенко

Гольц уже знал о письме, ему даже успели доставить из Петербурга копию.

— Поначалу у меня не было никаких сомнений в том, что это послание — очередная игра полиции в «кошки-мышки», — говорил Савин. — Я никак не могу заподозрить в провокаторской деятельности Татаринова, об Азесе уж и не говорю. Но все же происхождение и цель этого письма неясны для меня. Что это — полицейская интрига против руководства партии? Кто стоит за этим посланием? Как-то все странно… Ясно одно — письмо в любом случае доказывает необыкновенную осведомленность полиции. И стало быть, нам невозможно приступить к дальнейшей работе, пока мы не примем каких-то мер. Я поэтому и выехал за границу, чтобы посоветоваться с тобой и Азесом.

(Вот так — приехал в Женеву, чтобы посоветоваться с Гольцем и Азесом об угрозе, нависшей над партией. Пусть не думают, что Савин, сбежав из Петербурга, где подставил под арест вместо себя другого человека, занят спасением своей шкуры и поэтому в ужасе примчался в Швейцарию…)

— Да, письмецо это явно полицейского происхождения, — задумчиво сказал Гольц и закашлялся. Отдышавшись и картинно откинувшись на подушки, добавил: — Господа из департамента полиции затеяли с нами игру. Но мне все равно кажется, что в партии есть провокатор. Чем ты, например, объяснишь наблюдение за нами в Нижнем Новгороде? Объяснение напрашивается только одно — кто-то выдал наш съезд. А провал Иваницкой? А арест Виденяпина с динамитом — его жандармы как будто ждали…

— Да, странностей много. Я в Петербурге, когда скрывался в квартире адвоката Земеля (он мой приятель по гимназии), тоже заподозрил, что кто-то выдал мое убежище, когда дом ни с того ни с сего окружила полиция. Филеров-то за мной не было, «хвоста» к дому я не привел, в этом я уверен, ты знаешь мой опыт. Значит, адрес моего убежища кто-то выдал полиции… Меня тогда спасло только то, что идиоты-полицейские арестовали Земеля, приняв его за меня. Представь себе, до вечера охранка не могла разобраться, что схватила не того (вот медные лбы!), а я успел уехать в Финляндию.

— Вот видишь. Кто-то же полицию на твой адрес навел, это ясно! Кто-то, кто его знал, а таких людей наверняка немного. По-моему, это дело с провокатором нужно расследовать.

— Но на Азеса я, как хочешь, подумать не могу. Он просто никак не может быть провокатором. Он ведь фактически создал боевую организацию как мобильный карательный отряд нашей партии, он руководил самыми громкими терактами, его партийная жизнь прошла у нас на глазах, и она безупречна. За Евно я ручаюсь.

— Ладно, а что с Татариновым?

— Хотелось бы так же поручиться и за Татаринова, но…

— В том-то и дело, что но… Кстати, он сейчас в Париже.

— Ну и что? Большинство наших скрываются в Европе, конечно, если им удалось избежать арестов.

— Меня, признаюсь, очень насторожила одна вещь… Татаринов предпринял попытку выпустить легальным путем сборник статей, опубликованных в разное время в нашей газете «Революционная Россия». Собрал самое яркое, интересное…

— Это дело хорошее.

— Но Татаринов разместил в русских газетах рекламные объявления об этом издании (словно это какой-то научно-познавательный сборник, выпущенный издательством Сабашниковых), причем в рекламе открыто перечисляются имена видных социалистов-революционеров, находящихся на подпольном положении. Он назвал Чернова, Минора, Шишко, Баха и мое имя, кстати, тоже. Татаринов не мог не знать, что подобные объявления обратят на себя внимание цензуры и охранки…

— Знаешь, то, что он по недомыслию назвал твое имя, еще не повод обвинять его в предательстве.

— По недомыслию? Татаринов слишком умен, чтобы говорить о каком-то недомыслии. А вдруг это сознательная провокация? Повторяю: это дело нужно расследовать. Не один я мрачно смотрю на положение дел. Поверь, присутствие провокатора чувствуют многие товарищи. Мы не можем терпеть такое положение и подрывать авторитет боевой организации. Если предатель, не говорю пока, что это именно Татаринов, если есть предатель, мы должны разобраться с ним по-свойски…

— Ты имеешь в виду ликвидацию?

— Да, именно! И давай обойдемся без этих интеллигентских слюнтяйских штучек. Если Татаринов — полицейский агент и аресты на его совести, значит, его нужно убрать так же, как мы убираем других врагов. И ничего другого здесь не придумаешь. Все очень просто.

— А если Татаринов никакой не агент и все это — полицейская провокация с целью развязать склоку в партии и заставить нас убивать друг друга?

— Я, кажется, просил обойтись без слюнтяйства, Борис. Не роняй себя в моих глазах. Ладно, мы люди свои, но другие товарищи могут усомниться в твоей несгибаемой воле и преданности делу революционного террора. Во-первых, я не призываю убить Татаринова завтра же. Соберем партийную комиссию из толковых людей, проведем расследование, рассмотрим и взвесим все факты… А во-вторых, даже если мы ошибемся в выводах и Татаринов падет невинной жертвой, не лучше ли потерять одного бойца, чем подставить под аресты десятки? Арифметика тут простая….

Через день в квартире Гольца собрались находившиеся в Женеве члены центрального комитета эсеров и близкие к комитету люди.

Гольц, волшебным образом выздоровевший и поднявшийся для такого случая с одра болезни, открыл собрание.

— Вы все знаете, что повестка сегодняшнего дня не из приятных, товарищи. Я много думал об этом. Положение очень серьезное. И прошу отнестись к происходящему соответственно. Для нас не может быть ни имен, ни авторитетов. В опасности партия, так что будем исходить из крайнего положения, — допустим, среди партийного руководства есть провокатор. Кто может сказать что-нибудь по данному вопросу? Может быть, кто-то из товарищей определенно подозревает какое-нибудь лицо? Поделитесь своими подозрениями со всеми.

От скуки и уныния, терзавших Гольца, не осталось и следа. Наконец-то и в благополучной Женеве нашлось настоящее дело — выявить провокатора и наказать его.

Чернов, пребывавший в веселом расположении духа и явно не осознавший трагизма ситуации, хохоча, стал предлагать в качестве возможных провокаторов людей, очевидно стоявших вне всяких подозрений, включая и самого Гольца, и придумывать всякие абсурдные обвинения в их адрес. Все посмеялись, но Гольц снова вернул разговор в нужное русло:

— Я не хочу сказать ничего дурного, но и не буду скрывать своих подозрений. По моим подсчетам, Татаринов издержал на дела своего издательства за полтора месяца более пяти тысяч рублей. Откуда у него такие деньги? Ни партийных, ни личных средств у него не было, о пожертвованиях он должен был бы сообщить центральному комитету. Я спрашивал его о деньгах, он утверждает, что известный либерал Чарнолусский дал ему пятнадцать тысяч на издание. Не скрою, я начал в этом сомневаться…

— Ну это-то как раз легко проверить, — заметил Савин.

— Как?

— Очень просто — нужно всего лишь послать кого-нибудь в Петербург и спросить у Чарнолусского, давал ли он Татаринову деньги или нет. Не думаю, что Чарнолусский станет нам лгать.

— Но поездка в Петербург сопряжена с большой опасностью, — заметил кто-то из присутствующих.

— И что? Может быть, переждем лет десять, пока все не утрясется? Когда речь идет о чести партии, разговоры об опасности неуместны, — отрезал Савин.

Похоже, репутацию несгибаемого борца ему удастся-таки сохранить…

Через день член центрального комитета Аргунов уехал в Петербург с целью разыскать Чарнолусского и побеседовать с ним о Татаринове. А сам Татаринов неожиданно появился в Женеве.

Гольц, уже полностью находившийся во власти подозрений, настоял, чтобы за ним была установлена слежка, причем вести ее должны были самые опытные конспираторы, ни в коем случае не наводя Татаринова на мысль о существующих подозрениях.

Александр Гуревич, Василий Сухомлин и сам Савин в качестве руководителя операции таскались по пятам за Татариновым, но узнать о нем что-либо компрометирующее так и не удалось. Единственное, что смогли установить, — он не проживал в гостинице, которая была названа центральному комитету в качестве его женевского адреса.

Само по себе это ничего не значило, но Гольц, жадно искавший подтверждения своим подозрениям, не упустил и этого факта.

— Он солгал! Вы поняли? Он солгал центральному комитету, — горячился Гольц. — И не говорите мне, что это все чепуха и мелочь. Кто солгал в мелочи, тот солжет и в крупном. О, у нас еще появятся настоящие зацепки, я чувствую это!

Настоящая зацепка появилась, когда недели через две Аргунов вернулся из Петербурга и рассказал о своей встрече с Чарнолусским.

Чарнолусский утверждал, что не только не давал Татаринову денег на издательство, но даже и не обещал когда-нибудь дать, так как сомневался, что не имевший никакого опыта в издательском и литературном деле человек сможет добиться хоть какого-то успеха. Более того, он был весьма удивлен, что Татаринов прикрывается его именем.