После Беляева настал черед другого НФ-классика — А. Толстого. Его «Гиперболоид инженера Гарина» был экранизирован дважды. Первый раз — на студии Горького в соответственном «юношеском» стиле. Зарубежный криминальный жанр, который Толстой пародировал, киношники восприняли чересчур серьезно (старательно стилизовали «ретро», даже вставили кадры из английского фильма «Облик грядущего» по Уэллсу). Единственным, кто спасал картину, был Е. Евстигнеев в главной роли. «Гарин у Толстого, — говорил он, — сам в какой-то степени актер, он выдумал себя — международного авантюриста — и старается играть эту роль». Как и Толстой, Евстигнеев высмеивал «фюрерство», но его голос в фильме так и остался одиноким.
Авторы второй экранизации — «Крах инженера Гарина» — попытались исправить ошибку предшественников, даже переименовали гиперболоид в просто «аппарат», но, увы, перестарались. Метафору фашизма, воплощенную в главном герое, они заменили на привязку к конкретной исторической ситуации: в сериале появились немецкие промышленники, национал-социалисты и даже… масоны (впрямую не названные, как и положено секретному обществу). Стремление сценариста С. Потепалова и режиссера Л. Квинихидзе выглядеть большими антифашистами, чем Толстой, привело к массе сюжетных натяжек и неубедительному финалу. Фильм опять спас исполнитель главной роли — О. Борисов, сыгравший позера и истерика, стремящегося к власти и не желающего осознать собственное ничтожество.
1968. ОСТРОВ ДОКТОРА АБСТА
Полузабытая повесть А. Насибова «Безумцы» была посвящена, как сказали бы сегодня, «зомбированию». Всегда заманчивая для фантастов тема секретных опытов третьего рейха позволяла порассуждать о манипуляции чужим сознанием. Герой «Эксперимента доктора Абста», фашист-ученый, эдакий «немецкий доктор Моро» с помощью лоботомии превращал людей в животных и в конце сам становился их жертвой. Естественно, не обходилось без вмешательства советского офицера (которого сыграл С. Десницкий — будущий пилот Пирке). Сегодня фильм смотрится по-другому, и идея о праве сильного управлять слабыми приобретает совсем иные краски. Но в те годы подтекст был слишком глубоко зарыт, поэтому фильм прошел практически незамеченным.
1976. ОТКРЫТИЕ ДОКТОРА КОКИЛЬОНА
Люди стремятся в комфортабельные могилы, платят миллионы за свои преждевременные похороны — такова посылка «Бегства мистера Мак-Кинли» по повести Л. Леонова. Опытнейший М. Швейцер, обратившись к фантастике, иронизирует над ее штампами. В его фильме-коллаже переплетены глянцевые журналы с классической живописью, документальные кадры с мультипликацией, детектив с мюзиклом, сюрреализм с публицистикой, а реклама с немым кино. Именно в этом стиле он высмеивает историю чуда-ка-ученого и коварных предпринимателей. «Мы продаем надежду!» — кричит глава фирмы по консервации живых людей Сэм Боулдер (неожиданная роль вечного «Чапая» Б. Бабочкина). Тут же — пародия на «Зардоз» и прочие апокалиптические фильмы, и даже на «Экзорциста». На первый план выходит история «эвримена» — субъекта общества потребления и жертвы того изобретения (Д. Банионис). Движимый страхом, он пытается сбежать в мир будущего, но вовремя понимает, что если он, то есть «каждый», туда убежит, то не останется никого, кто бы это будущее создал. От лица автора выступает безымянный Певец (В. Высоцкий, чьи песни частично были вырезаны цензурой), в брехтовской манере комментирующий сюжет.
На сегодняшний день это лучший фильм на заданную тему, еще раз доказывающий, что НФ без предвзятости могла стать высоким искусством даже в кино. Даже в советском.
1976. ИЗОБРЕТЕНИЕ ПРИНЦА ДАККАРА
Провидчество классика жанра — Жюля Верна — ставило перед экранизаторами знакомую дилемму: акцентирование социальной идеи вместо сбывшейся научной. Еще в довоенном «Таинственном острове» (1941) на первый план вышли борцы за независимость США, а герой Верна появлялся в финале лишь потому, что мальчик Герберт не расставался с любимой книгой — «20 000 лье под водой». А спустя 35 лет в заголовок телесериала, наоборот, выносится имя героя — «Капитан Немо». Но авторы развивают нефантастическую линию — тему антиколониальной войны, и для этого привязывают сюжет другого романа Верна — «Паровой дом». Но и эту фабулу они бросают на полдороге, запутавшись в сплетении жанров — приключенческого, мелодрамы, научпопа и даже… мюзикла. Как всегда, вытягивает кино актер — В. Дворжецкий, и по типажу, и по темпераменту идеально подходящий на роль ученого-романтика (вспомните еще его Бертона из «Соляриса» и Ильина из «Земли Санникова»).
1984. ПРЕПАРАТ ПРОФЕССОРА ДОУЭЛЯ
Последним обращением советского кино к классике НФ стала экранизация все того же Беляева. Название — «Завещание профессора Доуэля» — явно намекало на «Завещание доктора Мабузе» великого Фрица Ланга. И так же, как Ланг предчувствовал фашизм, авторы фильма переместили внимание на политику. Книжный злодей Керн в фильме стал простым карьеристом (И. Васильев), отнюдь не страшным по сравнению с агентами спецслужб, мечтающими о производстве «новых людишек, таких, чтоб без затей». А «сшитая» из двух личностей пациентка называлась Евой (удачная роль Н. Сайко) и страдала болезнями и комплексами похлестче Ихтиандра. Действие происходило в очередной абстрактной латиноамериканской стране, вот только романтический человек-рыба, равно как и его создатель-идеалист, в ней бы просто не выжили.
До эпохи гласности оставалось всего три года, и очередная «фига в кармане» уже не работала, поэтому неплохой в общем-то фильм прошел тихо и даже отдаленно не приблизился к феномену «Человека-амфибии».
1988–1995. ПЕС ПРОФЕССОРА ПРЕОБРАЖЕНСКОГО и ЛУЧ ПРОФЕССОРА ПЕРСИКОВА
С приходом эпохи снятия запретов настала наконец пора заговорить о «бревне в собственном глазу».
Реабилитация книг М. Булгакова напомнила, что он не только мистик, но и социальный фантаст. Немедленно откликнувшийся экранизацией «Собачьего сердца» ленинградец В. Бортко снял на сегодняшний день лучшее воплощение культового писателя интеллигенции. Излюбленная тема советской кино-НФ была вывернута наизнанку — наука при социализме стала, как говорится, «производительной силой». И произвела такое!.. Куда там зарубежным Сальватору с Абстом! Преображенский не сращивал человека и зверя, он просто хотел сделать из второго — первого. Прозрачность, почти плакатность этого намека на социальный эксперимент революции была тонко и иронично растворена в атмосфере стилизации, и даже аналогия между кошкодавами и энкавэдэшниками не стала лобовой. Не говоря об уже упоминавшемся блистательном Е. Евстигнееве.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
