Молодой мужчина с длинными, распавшимися по плечам волосами, удивительно красивый и в то же время отталкивающий своей холодностью. Стройная фигура, от которой веет скрытой силой. Одет в белоснежную рубашку, распахнутую на груди. Тонкие дорогие кружева на воротнике и удлиненных манжетах. Через плечо перекинут черный шелковый плащ. Узкие бархатные брюки заправлены в высокие сапоги. Одна рука свободна и висит вдоль туловища, другой он небрежно опирается на гнутую спинку стула. С какой тщательностью нарисована каждая деталь: старинный перстень на безымянном пальце, даже небольшой штрих на шее – шрам, выглядывающий из-под воротника. А взгляд все время возвращается к глазам. Бог или полубог, которому нет никакого дела до смертных.
– Что-то не так, Морис. Я не могла бы полюбить тебя таким. Посмотри на это выражение глаз. В них пренебрежение, вызов, презрение. Да, этому парню на картине далеко до человека, пусть ему и подвластно все. Совершенная красота, но… Сейчас ты другой, лицо мягче, взгляд мудрее. Сейчас ты добрый. Отличная картина, но изображенный на ней мне не нравится.
– Художнику удалось изобразить все нюансы. Но под этим презрением в глазах скрыто нечто иное. Я же не мог показать, насколько мне больно. Ожог на шее причинял мне нестерпимые страдания, дорогая.
– Все равно хорошо, что я не знала тебя таким.
Ладно, с портретом мы разобрались. Ну, что у нас тут еще? Тяжелая громоздкая мебель из мореного дуба, своеобразная дань позднему средневековью. Впечатляет, но очень мрачно. Голая каменная кладка стен создает неуютное ощущение промозглости. Только огонь в камине согревает обстановку. В отдалении послышался голос Реймонда:
– Мама, я нашел спящую красавицу. Иди скорее сюда!
Выглядываю за дверь. На мой немой вопрос Морис улыбнулся:
– Это кукла Ганеши. Пойдем со мной.
И мы вышли в длинный полутемный коридор, увешанный старинными, кое-где обветшалыми гобеленами. Иду и думаю: как в пустом музее, после ухода посетителей. Интересно, здесь есть нормальные жилые комнаты?
– Этот дом построили мои родители в тысяча восемьсот семьдесят первом году, когда Лос-Анджелес только развивался. Наверное, они пытались объединить в нем многообразие стилей разных эпох, от средневековья до модерна. Невинное увлечение моего папы!
– Значит, ничего современного здесь нет?
– Боюсь, что нет. Видишь ли, Гленда, мы не имеем права подолгу жить на одном месте, чтобы не вызывать ненужных вопросов. У каждого для этого свой срок, в зависимости от видимого возраста. Для меня это лет десять-одиннадцать, не больше. Поэтому, сама понимаешь, здесь я появлялся наездами. Но, по чести сказать, весь этот ультрасовременный антураж не по мне. Я – существо из прошлого века.
– Мне не составит труда лет через десять поменять вместе с тобой место жительства, но для того, чтобы поджарить яичницу, мне не хотелось бы полчаса растапливать плиту дровами. Я – человек современный!
Морис ухмыльнулся:
– Это не приходило мне в голову. Я распоряжусь обустроить кухню соответствующей техникой. Электричество в дом проведено.
– Я тебя еще научу варить кашу для Реймонда.
Морис склонил голову набок и тихо рассмеялся. Неоднократно замечала, что его смех ласкает, будто шелковистый мех. Мне стало тепло и уютно.
Тем временем мы поднялись по деревянной лестнице в конце коридора и оказались в помещении, стилизованном на этот раз под эпоху романтизма. Нечто вроде малой гостиной. Стены затянуты материей в пастельных тонах, мягкий свет ламп под абажурами, более легкая мебель, располагающая к отдыху. Посередине стоит застывшая фигура чернокожего атлета. Кажется, Морис назвал его Сах. Это нечто из египетской мифологии. Ну да, конечно, – царь звезд, покровитель умерших! Вполне подходящее имечко!
А вот и Рей. Мой малыш выходит навстречу, в руках бережно несет всю в кружевах и локонах куклу. Да нет, не просто куклу, произведение искусства. А как старается не уронить, ведь она с него ростом, весь даже покраснел от усердия. Приостановился на мгновение перед «хранителем тел» и, осторожно прижимая фарфоровую красавицу, обошел ноги колосса.
– Вот, мамочка, смотри, она как живая, – он пыхтит, словно маленький паровозик, и, вопросительно взглянув на Мориса, опускает куклу на пол, садится перед ней на колени и, опершись ладошками о щечки, любуется со счастливой улыбкой на лице. – Зачем тебе кукла, Морис, разве ты играешь в игрушки?
– Дорогой, в этом доме когда-то жила девочка Ганеша. Это ее игрушка. Она выросла и больше не играет в куклы.
Перехватила благодарный взгляд Мориса.
– Она не обидится, что я взял куклу? Какое красивое имя, я буду звать ее Ганеша.
Морис погладил мальчика по голове:
– Она не обидится. А новая Ганеша расскажет тебе на ночь старую индийскую сказку. Наверное, пора к ужину. Для вас уже накрыт стол. Я помогу тебе нести куклу.
Мы проходим через ряд комнат, вполне уютных, не похожих одна на другую. Спускаемся по широкой мраморной лестнице прямо в столовую, на пороге которой даже Реймонд застыл на месте. Такое впечатление, что этот зал занимает большую половину дома. А посередине длинный стол, за которым свободно могут разместиться человек сто. На девственно-белой накрахмаленной скатерти стоят всевозможные блюда с такими яствами, что я даже затрудняюсь определить из чего они приготовлены. А в центре всего этого разнообразия на огромном подносе – декоративно украшенный жареный павлин.
– Морис, тебе в очередной раз удалось поразить мое воображение. Теперь со скрупулезной точностью я могу описать Лукуллов пир, трапезы римских цезарей, русских царей и застолья времен Марии-Антуанетты. Снайдерс может отдыхать!
Вот только напрашивается вопрос: зачем в доме вампира такая столовая?
– Чтобы раз в столетие собраться дружной вампирской компанией и поднять кубок за благополучие и долголетие всех присутствующих.
Ответ Мориса на мое мысленное недоумение заставил меня рассмеяться.
– Я буду сидеть рядом с Ганешей! – закричал Рей.
По знаку хозяина вездесущий Сах придвинул еще одно кресло.
– Ты нас разбалуешь, Морис. Я была готова стать женой полицейского и на такой прием точно не рассчитывала. Если ты захочешь присоединиться к классу сильных мира сего, я имею в виду финансовых магнатов, у тебя получится, а мне придется соблюдать протокол. Это сложно. Я человек свободный. Родители моего отца были фермерами, а дед со стороны мамы – неплохим политическим обозревателем в «Нью-Йорк тайме». И сколько ни копайся, во мне нет ни капли голубой крови. Рей, держи кусочек вот этой птички! Перышко? Я думаю, потом можно взять и весь хвост.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
