– Все лето и всю осень я оперировал. Я работаю без отдыха. Я один работаю за всех. Самые трудные случаи оставляют мне. Честное слово, бэби, я становлюсь отличным хирургом.
– Это звучит уже лучше.
– Я никогда не думаю. Нет, честное слово, я не думаю, я просто оперирую.
– И правильно.
– Но сейчас, бэби, дело другое. Сейчас оперировать не приходится, и на душе у меня омерзительно. Это ужасная война, бэби. Можете мне поверить. Ну, а теперь развеселите меня немножко. Вы привезли пластинки?
– Да.
Они лежали в моем рюкзаке, в коробке, завернутые в бумагу. Я слишком устал, чтобы доставать их.
– А у вас разве хорошо на душе, бэби?
– Омерзительно.
– Эта война ужасна, – сказал Ринальди. – Ну, ладно. Вот мы с вами напьемся, так станет веселее. Развеем тоску по ветру. И все будет хорошо.
– У меня была желтуха, – сказал я. – Мне нельзя напиваться.
– Ах, бэби, в каком виде вы ко мне вернулись: рассудительный, с больной печенью. Нет, в самом деле, скверная штука война. И зачем только мы в нее ввязались?
– Давайте все-таки выпьем. Напиваться я не хочу, но выпить можно.
Ринальди подошел к умывальнику у другой стены и достал два стакана и бутылку коньяка.
– Это австрийский коньяк, – сказал он. – Семь звездочек. Все, что удалось захватить на Сан-Габриеле.
– Вы там были?
– Нет. Я нигде не был. Я все время был здесь я оперировал. Смотрите, бэби, это ваш старый стакан для полоскания зубов. Я его все время берег, чтобы он мне напоминал о вас.
– Или о том, что нужно чистить зубы.
– Нет. У меня свой есть. Я его берег, чтобы он мне напоминал, как вы по утрам старались отчиститься от «Вилла-Росса», и ругались, и глотали аспирин, и проклинали девок. Каждый раз, когда я смотрю на этот стакан, я вспоминаю, как вы старались вычистить свою совесть зубной щеткой. – Он подошел к постели. – Ну, поцелуйте меня и скажите, что вы уже перестали быть рассудительным.
– Не подумаю я вас целовать. Вы обезьяна.
– Ну, ну. Я знаю, вы хороший англосаксонский пай-мальчик. Я знаю. Вас совесть заела, я знаю. Я подожду, когда мой англосаксонский мальчик опять станет зубной щеткой счищать с себя публичный дом.
– Налейте коньяку в стакан.
Мы чокнулись и выпили. Ринальди посмеивался надо мной.
– Вот подпою вас, выну вашу печень, вставлю вам хорошую итальянскую печенку и сделаю вас опять человеком.
Я протянул стакан, чтобы он налил мне еще коньяку. Уже совсем стемнело. Со стаканом в руке я пошел к окну и раскрыл его. Дождя уже не было. Стало холоднее, и в ветвях сгустился туман.
– Не выливайте коньяк в окно, – сказал Ринальди. – Если вы не можете выпить, дайте мне.
– Подите вы знаете куда, – сказал я. Я рад был снова увидеть Ринальди. Целых два года он занимался тем, что дразнил меня, и я всегда любил его. Мы очень хорошо понимали друг друга.
– Вы женились? – спросил он, сидя на постели. Я стоял у окна, прислонясь к стене.
– Нет еще.
– Вы влюблены?
– Да.
– В ту англичанку?
– Да.
– Бедный бэби! Ну, а она вас тоже любит?
– Да.
– И доказала вам это на деле?
– Заткнитесь.
– Охотно. Вы увидите, что я человек исключительной деликатности. А что, она…
– Ринин! – сказал я. – Пожалуйста, заткнитесь. Если вы хотите, чтоб мы были друзьями, заткнитесь.
– Мне нечего хотеть, чтоб мы были друзьями, бэби. Мы и так друзья.
– Вот и заткнитесь.
– Слушаюсь.
Я подошел к кровати и сел рядом с Ринальди. Он держал стакан и смотрел в пол.
– Теперь понимаете, Ринин?
– Да, да, конечно. Всю свою жизнь я натыкаюсь на священные чувства. За вами я таких до сих пор не знал. Но, конечно, и у вас они должны быть. – Он смотрел в пол.
– А разве у вас нет?
– Нет.
– Никаких?
– Никаких.
– Вы позволили бы мне говорить что угодно о вашей матери, о вашей сестре?
– И даже о вашей сестре, – живо сказал Ринальди.
Мы оба засмеялись.
– Каков сверхчеловек! – сказал я.
– Может быть, я ревную, – сказал Ринальди.
– Нет, не может быть.
– Не в этом смысле. Я хотел сказать другое. Есть у вас женатые друзья?
– Есть, – сказал я.
– А у меня нет, – сказал Ринальди. – Таких, которые были бы счастливы со своими женами, нет.
– Почему?
– Они меня не любят.
– Почему?
– Я змей. Я змей познания.
– Вы все перепутали. Это древо было познания.
– Нет, змей. – Он немного развеселился.
– Вас портят глубокомысленные рассуждения, – сказал я.
– Я люблю вас, бэби, – сказал он. – Вы меня одергиваете, когда я становлюсь великим итальянским мыслителем. Но я знаю многое, чего не могу объяснить. Я больше знаю, чем вы.
– Да. Это верно.
– Но вам будет легче прожить. Хоть и с угрызениями совести, а легче.
– Не думаю.
– Да, да. Это так. Мне уже и теперь только тогда хорошо, когда я работаю. – Он снова стал смотреть в пол.
– Это у вас пройдет.
– Нет. Есть еще только две вещи, которые я люблю: одна вредит моей работе, а другой хватает на полчаса или на пятнадцать минут. Иногда меньше.
– Иногда гораздо меньше.
– Может быть, я сделал успехи, бэби. Вы ведь не знаете. Но я знаю только эти две вещи и свою работу.
– Узнаете и другое.
– Нет. Мы никогда ничего не узнаем. Мы родимся со всем тем, что у нас есть, и больше ничему не научаемся. Мы никогда не узнаем ничего нового. Мы начинаем путь уже законченными. Счастье ваше, что вы не латинянин.
– Никаких латинян не существует. Это вот рассуждения латинянина. Вы гордитесь своими недостатками.
Ринальди поднял глаза и засмеялся.
– Ну, хватит, бэби. Я устал рассуждать. – У него был усталый вид, еще когда он вошел в комнату. – Скоро обед. Я рад, что вы вернулись. Вы мой лучший друг и мой брат по оружию.
– Когда братья по оружию обедают? – спросил я.
– Сейчас. Выпьем еще раз за вашу печенку.
– Это что, по апостолу Павлу?
– Вы не точны. Там было вино и желудок. Вкусите вина ради пользы желудка.
– Чего хотите, – сказал я. – Ради чего угодно.
– За вашу милую, – сказал Ринальди. Он поднял свой стакан.
– Принимаю.
– Я больше не скажу о ней ни одной гадости.
– Не невольте себя.
Он выпил весь коньяк.
– У меня чистая душа, – сказал он. – Я такой же, как вы, бэби. Я себе тоже заведу английскую девушку. Собственно говоря, я первый познакомился с вашей девушкой, но она для меня слишком высокая. И высокую девушку в сестры, – продекламировал он.
– Вы сама чистота, – сказал я.
– Не правда ли? Потому-то меня и называют Чистейший Ринальди.
– Свинейший Ринальди.
– Ну, ладно, бэби, идем обедать, пока я еще не утратил своей чистоты.
Я умылся, пригладил волосы, и мы снова сошли вниз. Ринальди был слегка пьян. В столовой еще не все было готово к обеду.
– Пойду принесу коньяк, – сказал Ринальди. Он поднялся наверх. Я сел за стол, и он вернулся с бутылкой и налил себе и мне по полстакана коньяку.
– Слишком много, – сказал я, и поднял стакан, и посмотрел в него на свет лампы, стоявшей посреди стола.
– На пустой желудок не много. Замечательная вещь. Совершенно выжигает внутренности. Хуже для вас не придумаешь.
– Ну что ж.
– Систематическое саморазрушение, – сказал Ринальди. – Портит желудок и вызывает дрожь в руках. Самая подходящая вещь для хирурга.
– Вы мне советуете?
– От всей души. Другого сам не употребляю. Проглотите это, бэби, и готовьтесь захворать.
Я выпил половину. В коридоре послышался голос вестового, выкликавший: «Суп! Суп готов!»
Вошел майор, кивнул нам и сел. За столом он казался очень маленьким.
– Больше никого? – спросил он. Вестовой поставил перед ним суповую миску, и он сразу налил полную тарелку.
– Никого, – сказал Ринальди. – Разве только священник придет. Знай он, что Федерико здесь, он бы пришел.
– Где он? – спросил я.
– В триста седьмом, – сказал майор. Он был занят своим супом. Он вытер рот, тщательно вытирая подкрученные кверху седые усы. – Придет, вероятно. Я был там и оставил записку, что вы приехали.
– Прежде шумнее было в столовой, – сказал я.
– Да, у нас теперь тихо, – сказал майор.
– Сейчас я буду шуметь, – сказал Ринальди.
– Выпейте вина, Энрико, – сказал майор. Он наполнил мой стакан. Принесли спагетти, и мы все занялись едой. Мы доедали спагетти, когда вошел священник. Он был все такой же, маленький и смуглый и весь подобранный. Я встал, и мы пожали друг другу руки. Он положил мне руку на плечо.
– Я пришел, как только узнал, – сказал он.
– Садитесь, – сказал майор. – Вы опоздали.
– Добрый вечер, священник, – сказал Ринальди.
