наклонившись, зашептал Унномтюр. — Хоть пляши. Но лучше просто ходи по залу и приставай с расспросами.
— Понял, — кивнул Фьольвир и уже шагнул к смешанной группке мужчин и женщин, но был пойман спутником за рукав.
— И самое главное, — проговорил Унномтюр, — ради всех богов не доставай оружие.
— Почему?
— Не знаю. Но чувствую, что у Мтага в этом свой интерес. Видел, как все замерли перед блеском твоего топора?
— Видел.
— Вот и держи его за поясом.
Унномтюр разжал пальцы, отпуская спутника. Несколько шагов они шли параллельно, Унномтюр — держась стены с фреской, а Фьольвир — забирая к стене с окнами. Но дальше Фьольвир незнакомца уже потерял.
Люди, к которым он подошел, говорили, естественно, о богах.
— Вот Офнир, — говорил один мужчина, плотный, с седеющей бородой. Поверх его богатого везинга качалась золотая цепь. — Я понимаю его, как строителя, но не понимаю, как бога. Что за глупое желание, строить для кого-то? Кто ему люди? Что-то я сомневаюсь, что мы значим для него больше, чем грязь под ногтями. Согласитесь, строить дома для грязи — есть блажь и возможное расстройство ума. Строить нужно для себя. Строить нужно, чтобы равные оценили тебя, твое умение и твои замыслы. В этом смысле Офнир выглядит неким дурачком среди остальных богов.
— Да-да-да, — закивали ему две женщины — одна, одетая в простое платье прислуги, другая — в платье зажиточной горожанки. — Мы тоже так думаем. Если вот даже фрески… Он же на них совершенно голый!
— Ну, постойте! А Йорун как же? — спросил их крупный мужчина в кожаном фартуке, повязанном на грубую рубаху. Крупные, поросшие волосом руки его постоянно находились в движении, почесывая шею, грудь, живот или бедра. — Добро-то от него кто видал? Ну, ладно, раз в год жена его появится, благословит поля, а он сам? Только и горазд, что молнии по небу рассыпать!
— Я не знаю, как другие боги, — сказал Фьольвир, и все говорившие посмотрели на него, — но наш Аттитойне много для нас делал.
Мужчина в богатом везинге фыркнул.
— Ну, ваш-то — ваэн косолапый! Ему положено. Вы ж его съели бы, попробуй он не стараться.
— Медвежье мясо, — сказал мужчина в фартуке, с шумом скребя ногтями спину, — если его правильно приготовить, получается нежнее оленьего. Одного медведя, если с требухой, нам на половину зимы хватало.
— А если бы ваэна? — спросила зажиточная горожанка.
Мужчина задумался.
— Ну, ваэн, наверное, покрупнее будет…
Фьольвир скрипнул зубами.
— Разозлить меня хотите?
— А что, треснуть хочешь? — спросил любитель медвежьего мяса и подставил широкий лоб. — Давай, герой. Мой лоб, твой топорик. Думаешь, кто сильнее?
Женщины заулыбались.
— Идите вы!
Фьольвир отошел, сделал два шага и неожиданно оказался в женских объятьях.
— Так вот ты какой, северный герой! — сказали ему, обдав несвежим запахом изо рта.
Перед его лицом оказалась пышная грудь, так и выскакивающая из квадратного выреза платья.
— Простите.
Фьольвир попытался вырваться, но женщина держала крепко.
— Люблю я таких, как ты! — жарко зашептала она в ухо Маттиорайсу. — Как ты вошел, так мне сразу стало понятно: герой!
У нее был глубокий, грудной голос.
Как Фьольвир не уклонялся, но чужие губы впились в его рот. Только после долгого поцелуя хватка женщины слегка ослабла — ей тоже нужно было отдышаться. Это дало возможность Фьольвиру повернуться, поставить упором плечо и разорвать тесные объятья.
— А ты силен!
Женщина одной рукой прихватила его за рубаху. Она была крупна. В черных глазах горело желание. Щеки цвели багрянцем.
— Знаешь, почему Йоруна прозвали Копьеносцем? — спросила она, покачивая бедрами.
— Потому что он с копьем, — сказал Фьольвир.
— Ха! Потому что копье у него — между ног! — сказала женщина. — Все знают! Не было от него спасения. Как кто-нибудь ему понравится — все, не успокоится, пока свое хозяйство не пристроит.
— Так он бог.
— Бог, который копьем думает, не бог, а так…
Фьольвир нахмурился.
— Я не думаю…
Женщина рывком притянула его к себе.
— А чего тут думать, герой? То он в гуся, то в борова, то еще, поговаривают, в черного жеребца превращается. Все, что ли, от божественных своих забот? Догадаться ума много не надо. То Келейбу соблазнит, то в юную Эффирь во сне войдет. А то со спины подкрадется, и не обернуться, держит за волосы, чтобы прогнулась, хохочет, но дело свое делает.
Она опустила руку к Фьольвирову животу.
— У тебя — то как с копьем, герой?
— Нормально, — сказал Фьольвир, отступив.
— Что-то ты пуглив, — усмехнулась женщина, шагнув навстречу.
— Зато ты смела.
Фьольвир отступил еще. Женщина последовала за ним, подметая плиты пола подолом платья. Половина зала, казалось, смотрела только на них.
— Я, может, как и ты, богом отмечена.
— И не хватило?
— А если я сравнить хочу?
Женщина расставила руки.
— Меня с Йоруном? — спросил Фьольвир, прячась за подвернувшегося рядом усача.
— Так уж нет его, а ты здесь.
От движения дородного тела усач беззвучно отлетел в сторону. Улыбка охотницы сделалась плотоядной. Фьольвир торопливо перебрался за группку из трех хрупких женщин. Женщины замерли. Глаза их расширились.
— Позвольте…
Почитательница героев разметала пискнувшую группку на составные части.
— Мой северный герой!
— Так, — сказал Фьольвир, достав топорик. — Ни шагу дальше.
— Убьешь? — спросила женщина.
— Убью.
— Давай!
Женщина шагнула, и лезвие топорика нырнуло за вырез платья, в узкую ложбинку между грудей. Фьольвир оглянулся по сторонам, ловя полные ожидания взгляды. Весь зал предвкушал кровь.
— Я это…
— Ты и в убийстве пуглив?
— Скорее, осторожен, — сказал Фьольвир.
Вспомнив слова Унномтюра, он вернул оружие за пояс.
— И все? — разочарование отразилось на лице женщины. Она повернулась к стоящим у нее за спиной. — Вы посмотрите на этого героя! Даже убить не может! Казалось бы, чего легче? Но нет!
Она плюнула под ноги и раскинула руки, потрясая ими, словно вопрошая зал.
— Что же это за герой без убийств? Что за жуткие времена? Мир без богов! Жизнь без посмертия! Герой без геройства!
Фьольвир оставил ее потерянно топтаться у одного из окон. Он шел среди людей, и напротив медленно текла фреска. Незначительные детали вспыхивали на ней в такт его шагам — мальчишки, сидящие на скате желтой крыши, невнятный рисунок на согнутой голой ноге Офнира, облако с торчащим в нем копьем.
Присутствующие расступались перед Фьольвиром, их лица морщились, словно он нехорошо пах, а разговоры стихали. Фреска кончалась у глубокой ниши, в которой на возвышении стояло массивное, набитое цветными подушками кресло правителя. Компанию ему составляли кресла похуже, а с боков их подпирали скамьи, предназначенные, видимо, для совсем незначительных персон. Все сиденья были пусты. А у кресла
