Я растерялся, ибо ни секунды не сомневался в бесполезности поездки.
— Погодите, капитан,— вмешался месье Штепарк,— я с минуты на минуту жду подтверждения этой информации из Шпремберга.
Через полчаса дневальный подал начальнику полиции пакет, доставленный гонцом. Увы, новость не подтвердилась. Мало того, в Шпремберге полагали, что Шториц Рагза не покидал.
Прошло еще два дня. Мира по-прежнему лежала без памяти. Брат казался спокойнее. Я ждал случая поговорить с месье Родерихом об отъезде.
Четырнадцатое июня оказалось более тревожным, чем предыдущие дни. На сей раз власти ощутили неспособность удерживать толпу, распаленную до предела.
Около одиннадцати часов я прогуливался по набережной Баттиани. До моих ушей долетели выкрики:
— Он вернулся!… Он вернулся!…
Кто он, было ясно. Двое-трое прохожих охотно откликнулись на мои расспросы.
— Только что видели дым над его крышей! — сообщил один.
— Его физиономия мелькнула в окнах бельведера,— заявил другой…
Желая проверить сказанное, я поспешил к бульвару Текей, сомневаясь, что Вильгельм Шториц позволил обнаружить себя.
Новость произвела эффект разорвавшейся бомбы. Тысячи людей плотным кольцом оцепили ненавистный дом, теснились на прилегающих улицах. Полицейские кордоны напрасно пытались сдержать напор прибывающей толпы. Мужчины и женщины требовали смерти негодяю.
Как могла полиция сладить с таким скоплением возмущенного народа, осаждавшего дом столь плотно, что, находись Шториц там, ему не удалось бы незаметно выбраться. Впрочем, если Вильгельма Шторица вправду заметили в окнах бельведера, значит, он был в своей материальной оболочке. Прежде чем он превратится в невидимку, его схватят, и на этот раз ему не уйти от возмездия.
Несмотря на противодействие полиции, толпа ворвалась в дом, круша все на своем пути. Двери и окна повыбивали, разломали и расшвыряли мебель по саду и по двору, разбили вдребезги лабораторную аппаратуру. В цокольном этаже заплясал огонь. Веселое пламя добралось до следующего, столбом взвилось над крышей, рассыпая вокруг золотые искры… Бельведер рухнул в пекло.
Но Вильгельма Шторица не удалось обнаружить.
Пожар вспыхнул в нескольких местах и методично пожирал то, что осталось от дома. Через час на месте усадьбы Шторица дымилось пепелище.
Может, оно и к лучшему, что граждане разорили особняк. Хоть это успокоит народ, и в Рагзе поверят, что преступник, хотя и невидимый, погиб в огне…
Глава XV
После разрушения дома Шторица в городе действительно стало спокойнее. Жизнь входила в привычную колею. Как я и предполагал, большинство склонялось к мысли, что проклятый колдун сгорел. Но, обыскивая руины[170] и разгребая золу, мы не нашли ничего, подтверждающего, что Вильгельм Шториц мертв. Боюсь, что он схоронился в таком месте, где огонь его не достал.
К несчастью, в доме Родерихов все оставалось без изменений. Бедная больная не поправилась. Лишенная сознания, безучастная к заботам, Мира никого не узнавала. И врачи не давали никакой надежды.
Между тем физическое состояние девушки, в отличие от психического, было не столь дурным. Опасность для жизни миновала. Распластавшись на постели, Мира почти не двигалась. Прекрасное лицо поражало мертвенной бледностью. Когда ее пытались приподнять, из груди вырывались рыдания, в глазах светился ужас, пальцы судорожно сжимались, с губ слетали бессвязные неразборчивые слова. Быть может, в затемненном сознании возникали ужасные сцены венчания, и в ушах ее вновь звучали угрозы? Если это так, то можно надеяться на просветление ее рассудка.
Понятно, дорогой читатель, состояние несчастного семейства. Мой брат все время проводил возле Миры вместе с доктором и тещей, собственноручно кормил больную, жадно ловил каждый проблеск сознания в ее глазах. Увы, тщетно!
После полудня шестнадцатого мая мне вздумалось прогуляться по правому берегу Дуная. Я давно замышлял такую экскурсию, но обстоятельства препятствовали этому, да и настроение для прогулок было неподходящим. Я направился к мосту, пересек остров Швендор и ступил на сербский берег.
Прогулка затянулась. Время летело незаметно. Башенные часы пробили половину восьмого. Пообедав в сербском кабачке, я вернулся к мосту. Не знаю, какая муха меня укусила, но, вместо того чтобы идти домой, я свернул на центральную аллею острова Швендор. Едва я сделал десяток шагов, как наткнулся на месье Штепарка. Он присоединился ко мне. Естественно, тут же завязался разговор на тему, занимавшую обоих. Минут за двадцать мы оказались на северной окраине острова. Темнело. Лавочки и аттракционы закрылись. Пора было возвращаться в город. Парк совершенно опустел. Неожиданно до нас донеслись обрывки разговора. Голос одного из говорящих показался мне знакомым. Я застыл на месте, схватив за рукав спутника. Тот с недоумением посмотрел на меня. Я тихо прошептал ему на ухо:
— Тсс! Вы слышите?… Разговор… И этот голос… Клянусь, это Вильгельм Шториц!
— Вильгельм Шториц? — изумленно повторил начальник полиции тоже шепотом.
— Да!
— Кажется, он не заметил нас?…
— Нет… Ночь уравнивает шансы и делает нас тоже невидимыми.
Голос, вернее, голоса, не очень разборчивые, продолжали долетать до нас.
— Он не один,— шепнул месье Штепарк.
— Вероятно, с ним слуга…
Детектив потянул меня под крону дерева. Согнувшись в три погибели, крадучись, мы бесшумно пробирались сквозь древесные заросли. Благодаря спасительной темноте нам удалось максимально приблизиться к говорящим. Мы притаились в десяти шагах от того места, где, по нашим предположениям, должен был находиться Вильгельм Шториц. Естественно, мы никого не увидели, но это нас не разочаровало.
Еще ни разу не представлялся такой случай! Сейчас мы узнаем, где обитает наш недруг после пожара, какие строит планы… Мы при желании даже могли схватить его.
Он и не подозревал о нашем присутствии. Затаив дыхание, с невыразимым волнением мы вслушивались в разговор, который то приближался, то отдалялся, поскольку хозяин и слуга прогуливались по аллее, впрочем, не отходя далеко.
Вот первая фраза Вильгельма Шторица, которую мы отчетливо разобрали:
— Мы сможем там обосноваться завтра?…
— Завтра,— ответил невидимый участник беседы, скорее всего слуга Герман,— и никто не узнает, кто мы такие…
— Когда ты вернулся в Рагз?
— Нынче утром.
— Хорошо. А этот дом снят?
— На вымышленную фамилию.
