Читаем без скачивания Огонь подобный солнцу - Майкл Бонд

«Сития», – прошептал горбун, показывая на запад в сторону долины. Коэн кивнул головой, показал рукой, на тучи и, порывшись в карманах, вытащил оттуда горсть монет. Горбун отошел.

– Падре? – спросил Коэн, посмотрев на церковь. Горбун провел его через двери в просторный неуютный баптистерий. Стоявший перед нефом дубовый стол украшала единственная свеча. Ее дрожащее пламя освещало тарелку, вилку, нож и белую салфетку. Ветерок из двери донес спертый запах ладана и вонь сырого камня и гнилого дерева.

Дощатая лестница за баптистерием, поднимаясь, вела из галереи к ряду пустых келий. В первой на деревянной койке лежали какие-то скрученные в мотки сухие колючки и покрытая каплями дождя икона. Он стал подниматься на второй ярус. Здесь ему встретился молодой священник с бородой в поношенной рясе, с висящим на груди серебряным крестом. В третий раз Коэн повторил свою просьбу. Священник нахмурился и покачал головой. Он что-то быстро заговорил, из чего Коэн понял только слово «Сития».

– Vroxi, – ответил Коэн, вспомнив, что именно так сказал пастух, показывая на небо. Вновь донесся крик петуха, приглушенный стенами церкви. Закатав штанину, Коэн показал священнику свою рану и достал из кармана монеты. Священник перекрестился.

«В трудное время, – шептал Коэн, – он укроет меня от беды в своем храме». Однако священник, непонимающе покачав головой, стал подниматься по лестнице. До Коэна долетели брошенные им через плечо слова «Сития» и «трианта хилиометра».

Волоча свою больную ногу, Коэн побрел по грязной дороге в темневшие горы. «Тридцать километров по дороге – это двадцать миль, а сколько через заросли? Господь – мой свет и мое спасение, кого мне бояться? Господь – утешение жизни, он укроет меня в своем храме, даже если против меня будет вестись война, я не оставлю веры. Сохрани мне жизнь и спаси меня – о Боже, избавь Израиль от страдания».

Луч света заскользил по склону, выхватывая из темноты отдельные кусты, словно часовых, уснувших на посту. Он кинулся прочь с дороги, свет скользнул над ним сзади, упал на дорогу, поднялся по дальнему склону и вернулся, освещая своей желтизной остроконечные листья. Послышался стук камней о металл.

Вспыхнув вновь, свет направился в его сторону. Донесся гул мотора и хруст щебня – машина, поднявшись на вершину гребня, покатилась вниз по дороге к церкви. Она была светлая и длинная, мотор удерживал ее при спуске. Вскоре она скрылась за бугром в долине, где стояла церковь. Воцарилась ночная тьма; он ждал, когда его глаза привыкнут к темноте, вздрогнув от робкого щебетания птицы.

Он сполз с дороги в кусты. Свет фар вновь пронзил темноту над горным хребтом, машина поехала медленнее, перед ней мелькали какие-то темные тени. Он прищурился, пытаясь разглядеть, что это. Это были мужские фигуры, бежавшие перед машиной. Нагнув головы, они внимательно разглядывали дорогу. Шатаясь, он поднялся, но тут же потерял сознание от резкой боли. Он очнулся и почувствовал, что лежит на колючках. «Земля, такая близкая, родная. И эти кусты – я не чувствую никакой боли. Так же будет и перед концом?»

На дороге послышались голоса, луч света снова запрыгал по кустам. «Они видят меня? Английский – они говорят по-английски! Помогите, спасите меня! Нет! Не шевелись!»

«Здесь!» Значит, кто-то идет. «Сэм!» – они зовут – «Сэм!» Они идут на помощь. Он вырвался из колючек и, шатаясь, встал на ноги.

– Сэм Коэн, ты здесь? – это был глухой мужской голос, казавшийся в ночи замогильным, как голос мертвеца. – Сэм, тебе нужна помощь! Мы здесь, чтобы спасти тебя!

«Господь, мое спасение, мой свет, моя крепость...» Поскользнувшись, он схватился за колючки. Свет на мгновение ослепил его; он упал, заслонив глаза руками, а из темноты вдруг раздался страшный грохот. Воздух словно раскалился от свиста и жужжания, летели комья земли, в ушах – звон пуль, ударяющихся о камни, треск разлетающихся в щепки ветвей, частые звонкие хлопки выстрелов, уносившиеся в горы.

– Это он! – раздался чей-то крик. – Вот он! Готов!

– Пошевеливайтесь, пошевеливайтесь, – отозвался другой голос.

Какая тишина. Слышен шорох одежды о ветви. Луч света прощупывал темноту, словно медицинский зонд. «Спаси меня, ягненка, приготовленного в жертву». Каких невероятных усилий стоит проползти сквозь колючий кустарник. Каждый скрученный листик, каждый стебелек над головой ярко освещен.

Топот бегущих ног, хруст сучьев, голоса повсюду. Вот русло ручейка – высохшего, ползти, как загнанный зверь, по этой каменистой, шершавой земле. Голос ярдах в пятидесяти:

– Крови нет. Не видно крови.

– И здесь нет, – ответил другой голос. – Здесь тоже нет.

Опять послышался замогильный низкий бас, несколько дальше, но громче, словно шел со всех сторон:

– Разделитесь и прочешите как следует все вокруг. Он едва держался на ногах, как сказал священник. Мне нужно, чтобы вы его сейчас взяли.

«Спокойно, нужно двигаться, все просто. Руку – вперед, нащупать какой-нибудь камень или корень, чтобы уцепиться. Подтянуться, подтащить тяжелое тело, больную ногу. Теперь поменять руки. О Господи, вывихнутое плечо – тогда вытянуть другую руку и опять подтянуться». Голоса приближались. «Надо найти камень или хоть что-нибудь. Убить их. В кусты, на козью тропу. Они не заметят ее. Господи, шаги сзади».

– Ну и что там. Тони?

– Ничего, кроме старого оврага.

– Зиг умотал за собаками. Будет часам к двум.

– Откуда?

– Из Анкары самолетом. К утру все будет кончено.

– Не нашел следов крови?

– Черт. Нет. Наверное, промахнулся.

– Наверняка он упал после первого выстрела.

– Далеко было...

– Да. – Тихий смех. – Нужен прибор ночного видения. – Удаляясь, голоса затихали в овраге.

«Собаки? Собаки в два часа ночи? Все будет кончено к утру. Моя последняя ночь. Не останавливайся, трус несчастный. Жалкий, с трясущимися поджилками, наложивший в штаны сосунок. Как ты смеешь просить Бога о помощи?! Ты, lache-froussardpoltron-trouillard, не смеешь просить никого! Надейся только на себя». Он вдруг вспомнил хамоватую улыбку Алекса: «Либо твое тело – друг и помогает тебе, либо – наоборот». «Будь моим другом! Вынеси, спаси меня».

Козья тропа уводила его все дальше и дальше в заросли кустов. Маленький подъем, он ощутил на плечах легкое прикосновение капелек дождя. «Теперь собакам будет проще – влажный запах. Сзади в полумиле слышны голоса. Они ждут собак». Зажав зубами палку, чтобы не закричать от боли, он заставил себя бежать вниз по длинному, поросшему кустарником склону на север, к морю.

Небо расчистилось, на море появился дрожащий свет луны. Справа на воде мелькал буй. Ветер, переменившись, подул с запада и потеплел. «Сейчас два? Где же собаки?»

Потянуло запахом холодных пенистых волн, послышался шум их ударов о камни, ощущалась дрожь земли. «В море они потеряют мой след, подумают, что я утонул». Он повернул на восток, чтобы увести собак назад к церкви, и сделал большой неровный круг.

Снизу доносился шум моря. Он пытался разглядеть его со скалы. «Далеко?» От каждого глухого наката волн с обрыва сыпались камни. Он протянул руку вперед и опустил ее вниз: пустота.

Вдалеке послышался лай – «или это ветер?» Он стал осторожно сползать со скалы, нога застряла в кустах. Теперь – вниз по этому обрыву, к морю. «Это собаки, я уже отчетливо слышу их лай. Скорее, надо спуститься чуть пониже». Спуск становился круче. «Вон там, где блестит что-то белое, и есть море. Неужели еще так далеко? Господи, какая крутизна. Собаки идут четко по следу. Здесь отвесная скала. Мне не спуститься».

Вдруг раздалось рычание. С грохотом покатились вниз камни. Из кустов над ним выскочила собака, подалась вперед и, наклонив морду, часто дыша и капая слюной, заскрежетала зубами. «Успокойся, малыш, не надо рычать – они услышат тебя. Сжалься надо мной!» Собака, рыча, бросилась на него, стараясь вцепиться в горло, и сшибла его с ног. Он отполз к самому краю и увидел собачью морду уже прямо над собой. Свесив ноги, он оттолкнулся от обрыва и, выгибаясь и вращаясь, стремительно полетел сквозь холодную черноту вниз и с шумом упал в море. Захлебываясь и от испуга отчаянно работая руками, он быстро поплыл прочь, на запад. Волны, разбивавшиеся о скалы, пенились белой полосой слева от него.

«Море! Как хорошо! Какое оно свежее, чистое и холодное. Только плыть, плыть бесконечно. И жить».

Проклятое плечо. Оно вот-вот выскочит из сустава. Он поплыл медленнее, но волны, обхватив его, начали сносить к берегу. «Не надо сопротивляться», – сказал он сам себе. Однако скалы приближались, и уже было слышно, как волны с грохотом разбивались о них. Он вновь заработал руками и поплыл на запад, пока не добрался туда, где волны были не такими свирепыми. Они вынесли его к каменистой бухточке. Выбравшись на мель, он стал оглядывать горы, волны мягко и ласково скользили по его плечам.

«Огни – на той скале, откуда я прыгнул». Поднявшись, он побежал по мелководью на запад, прочь от огней.