class="p1">Удивительно, как быстро этот гордый воин привыкал выполнять мои команды — может, дело было в боли, а может, в чём-то другом, о чём я боялась думать.
— Потерпи, — я зачерпнула пальцами густую массу, стараясь не дышать носом. — Сейчас будет щипать.
Он улыбнулся — той самой улыбкой, которая делала его лицо почти человечным — и произнёс с такой гордостью, словно хвастался перед мальчишками во дворе:
— Я не боюсь боли. Мажь.
И тут же зашипел, стоило мне коснуться края его раны.
Тягучая мазь ложилась на воспалённую плоть комками, неровно, и мне приходилось с силой её растирать, вдавливая в рану, причиняя ему боль с каждым движением. Приятного здесь не было ничего — ни запаха, ни вида, ни звуков, которые он издавал сквозь стиснутые зубы. Мне хотелось закончить побыстрее, прекратить его мучения, но рана была большой, а мазь — густой и непослушной.
— Эта мазь тебе не поможет, — наконец призналась я, размазывая последние комки по краям раны. — Твои раны слишком серьёзные, и края уже начали гноиться.
— Ничего страшного, — он пожал плечами, словно мы обсуждали царапину от кошки. — Для нас это всего лишь царапины. В отличие от вас, мы куда живучее.
Его уверенность впечатляла.
Его глупость — раздражала.
Скрыть правду от меня он не сможет — я слишком хорошо знала, как выглядят раны, которые убивают.
Я провела ладонью вдоль его бока, туда, где кожа вокруг раны была особенно красной и припухшей, и слегка надавила пальцами.
Каэль забился на кровати, как рыба на берегу.
Его спина выгнулась дугой, из горла вырвался хриплый крик, и он вцепился в одеяло так, что побелели костяшки пальцев.
— Прости, — я убрала руку, чувствуя укол вины. — Я не хотела причинить тебе боль. Но мне нужно было показать тебе, что всё не так радужно, как ты думаешь.
Он смотрел на меня, тяжело дыша, и на его лице не отражалось ничего — пустое полотно, на котором художник забыл нарисовать эмоции.
— Ты можешь умереть, — сказала я прямо, без обиняков, потому что иногда правда — единственное лекарство от глупости.
Его багровые глаза — огромные, бездонные, похожие на два рубина в обрамлении белых ресниц — уставились на меня, и я увидела в них что-то странное.
Не страх.
Не отчаяние.
Принятие.
Его губы шевельнулись.
— Значит, такова моя судьба.
— Да что за глупости ты городишь! — я усмехнулась, потому что иначе бы заплакала от его упрямства. — Тут делов-то — пустяк!
— Что ты имеешь в виду?
— Я могу приготовить антибактериальную мазь, — я махнула рукой в сторону миски с вонючей жижей, — настоящую, не эту вашу бурду из жуков и грибов. И твоя рана затянется за пару дней.
Он смотрел на меня скептически — одна бровь приподнята, губы сжаты в тонкую линию — и я видела, как в его голове крутятся шестерёнки недоверия.
Светлая эльфийка.
Пленница.
Обещает спасти.
Звучит как ловушка, правда?
Но где-то там, в глубине его взгляда, я заметила крошечную искру надежды — он не верил мне, но допускал мысль, что я могу его спасти.
Как переубедить этого упёртого барана?
— И что тебе для этого нужно? — наконец спросил он.
— Мне нужно попасть на поверхность. В мои поля. Только там я найду нужные ингредиенты.
Он молчал.
Смотрел на меня этими своими красными глазами и молчал, и в этом молчании я слышала всё — недоверие, сомнение, подозрение.
Я не выдержала.
— Ты что, не веришь мне? — слова посыпались сами, горячие, обиженные. — Ну да, конечно! Ты думаешь, что таким образом я хочу сбежать из вашего города. Выбраться на поверхность и дать дёру, да? Но ты забываешь один важный момент — вся моя семья сидит у вас в пещере за решёткой! И ты думаешь, я могу оставить их здесь? Бросить? Сбежать одна? Нет, ты сильно ошибаешься во мне — я не такая!
Пауза.
Долгая, мучительная пауза.
— Я вообще молчу, — вдруг выдал он.
Я моргнула.
Что?
Я тут душу ему раскрываю, жалуюсь на несправедливость жизни, объясняю, почему не сбегу, а он мне — «я молчу»?
Нет бы хоть чуть-чуть посочувствовать, хоть кивнуть понимающе, хоть изобразить на лице что-то похожее на сострадание!
Я поджала губы, чувствуя, как обида заполняет грудь горячей волной, и отвернулась.
Мои проблемы его не интересовали.
Тогда почему я должна переживать о его проблемах?
Пусть гниёт со своими ранами, раз такой умный.
И тут я ощутила прикосновение.
Тёплое.
Осторожное.
Чужая ладонь легла на мою руку — бережно, невесомо, словно он боялся спугнуть.
Я повернулась.
Его пальцы лежали на моём запястье, и он смотрел на меня — без насмешки, без холода, без той маски безразличия, которую носил весь день.
— Я тебе верю, — произнёс он тихо.
Это было неожиданно.
Слишком неожиданно.
— Правда?
Он кивнул.
— Ну хорошо, — я сглотнула, пытаясь унять бешено колотящееся сердце. — Тогда ты поможешь мне выбраться наружу? На солнце?
— Это будет опасно, — он помолчал, и что-то мелькнуло в его глазах — что-то тёмное и решительное. — Но я помогу тебе.
Конечно поможет.
Ведь его жизнь под вопросом.
Логично, правда?
Но в его взгляде я видела что-то другое — что-то, что не имело отношения к ранам, к мази, к выживанию. Он смотрел на меня так, будто его собственная жизнь не имела значения. Будто важно было что-то совсем иное. И его ладонь — он так и не убрал её с моей руки.
Тепло разливалось от места, где соприкасалась наша кожа — медленно, волнами, заполняя меня изнутри чем-то странным и щекочущим.
Приятным.
Пугающим.
Я не чувствовала ничего подобного уже много лет — с тех пор, как мой брак превратился в формальность, а прикосновения мужа стали такими же редкими, как снег в июле.
А тут — просто ладонь на руке.
И я горю.
Каэль вдруг подался вперёд, поднимая могучий торс, и я видела, как напряглись мышцы на его животе, как дрогнула челюсть от боли, которую он загонял внутрь, не позволяя ей вырваться наружу.
Он терпел.
Терпел только ради того, чтобы приблизиться ко мне.
Чтобы заглянуть глубже в мои глаза.
Я не отстранилась.
Не отодвинулась.
Не сбежала.
И вот — его лицо оказалось так близко, что я могла пересчитать белые ресницы, могла разглядеть
