Лэнг Клег (оружейник) дважды попадал на дыбу, но так и остался нераскаявшимся карманником.
Скиннер, священник-расстрига, был цирюльником; а при необходимости и исповедником.
Куку-Спит умел, как волшебник, и красть лошадей, и лечить их; он позабыл приличные манеры, даже если и знал их когда-то, и к тому же подцепил ревматизм за пять лет в Толботе, продуваемом всеми ветрами.
Девять быков рогатых,
Восемь барашков лохматых,
Семь псов на цепях,
Шесть зайцев в полях.
Эти люди были самыми заметными в отряде. А кроме них Лаймонд набрал и ничем не примечательных бродяг, по какой-либо причине потерявших свои семьи и фермы или бросивших то и другое: это были себялюбцы и неудачники или наемники, как Терки Мэт, который торговал своим мечом по всей Европе, пока в один прекрасный день не встретился с Лаймондом.
— Почему он вернулся? — спросил как-то Скотт Мэта.
— Просто чтобы быть поблизости. А потом, ему нужно встретиться с парой-тройкой парней.
— С Джонатаном Краучем?
Терки пристально посмотрел на него:
— Это один из них. А ты как узнал?
— Лаймонд сам сказал мне… Мэт, ты с ним уже три года. Как ты его терпишь?
Мэт причмокнул языком:
— Там, за Аппином, есть местечко, о котором ты никогда не слышал; хороший каменный дом и клочок земли, а еще сад и коровник. Это мой дом. Но пока мы играем в эту игру и хозяину везет, постараюсь урвать кусок пожирнее. А уж потом буду лежать день-деньской на солнышке брюхом кверху. Еще бы мне его не терпеть. Терплю, конечно.
Пять кроликов на песке,Четыре утки в реке.
Он спросил Мэта о Булло.
— Джонни? Джонни — король в своем маленьком таборе; он сам себе устанавливает законы. У него там все счастливы и одеты в шелка. Посмотрел бы ты, как он работает на ярмарке — очень поучительно. Он умеет все.
— Я думал, он служит Лаймонду, — сказал Скотт.
В ответ Мэт покачал головой, а потом, поразмыслив, торжественно произнес:
— Это, наверно, можно назвать деловым сотрудничеством. Но когда их интересы не совпадают, каждый идет своей дорожкой. Понаблюдай-ка за ними в следующий раз. Джон — мудрый, как змей, но иногда его так и подмывает вступить с Лаймондом в игру — помериться умом.
Трех лесных голубков,Двух куропатокИ горлинку…
Уилл окинул взглядом полуразрушенную Башню, их временное обиталище, в котором сейчас, пока отсутствовал Лаймонд, командовал он. Он знал, что отряд редко задерживался на одном месте, переходя с фермы на ферму, обживая заброшенные дома, а иногда оставаясь под открытым небом.
Лаймонд платил огромные деньги, а за это все должны были подчиняться жесточайшей дисциплине. В руках Лаймонда они превратились в великолепный инструмент для изумительно задуманного грабежа и разбоя, шпионажа и шантажа. Если же какая-то деталь в этом инструменте давала сбой, то меры принимались немедленно и с чудовищной изобретательностью.
Для толстокожих предусматривались телесные наказания. Но были и другие, гораздо худшего свойства. Скотт сам видел и до сих пор не мог забыть, как отважный, неглупый человек стоял на коленях и плакал, закрыв лицо руками, в то время как слой за слоем человеческого достоинства и самоуважения снимали с него слова Лаймонда, хлесткие, как кнут.
По нетвердой походке и слегка растрепанным волосам Скотт научился определять, когда Лаймонд не совсем трезв, и в такие часы вместе со всеми прочими предпочитал не попадаться ему на глаза. Уилл не возражал. Он достиг такого состояния, в котором не замечал ничего, кроме красоты и действенности блестяще спланированного преступления. Он оставил мир, где властвовали недомолвки и полуправда. В том мире, в котором он жил теперь, не было ничего половинчатого. И только когда — если это случится когда-нибудь — он будет на месте Лаймонда, кое-что он сделает по-другому.
И горлинку, что летит,Летит, летит и летит,И горлинку, что летитИз леса в вольное поле.
Лаймонд со своими людьми, голодными и намаявшимися в седле, вернулся перед самым рассветом. Они подняли шум, натыкаясь на спящих, растолкали повара и мальчишку-помощника, который принялся разводить огонь.
Скотт и Мэтью проклятиями пытались утихомирить их. Потом, когда лошадям был задан корм и люди тоже уселись за трапезу, Уилл поднялся в комнату Лаймонда.
Тот зажег свечу, в свете которой было видно, что и одежда, и светлые его волосы пропитаны пылью. Лаймонд читал какую-то бумагу, по виду похожую на письмо.
— Происшествий не было, сэр. Хорошо ли вы провели ночь? — спросил Уилл с профессиональным бесстрастием, слегка переигрывая.
Лаймонд едва взглянул на него. Продолжая читать, он одной рукой отстегнул пряжку, потом положил бумагу и бросил перевязь с ножнами на кровать.
— Превосходно. В Остриче, куда я ездил, иначе не бывает.
Это была правда. Острич называлась гостиница на первой почтовой станции лондонской дороги по ту сторону границы, на земле Камберленда. Своим избранным постояльцам гостиница эта предоставляла всевозможные удобства.
Скотт промолчал. Лаймонд, казавшийся сегодня необыкновенно радостным, стащил сапоги, швырнул их через всю комнату в угол и налил себе эля из кувшина.
— Великолепная ночь, — продолжал Лаймонд. — Вино и свечи, карты и веселье. И прибыльная. Поучительно взглянуть, как ведут себя представители человеческой породы, попав в переплет. Опасность главная — в любовных шашнях. Но это была только часть ночной работы.
— А другая часть? — с готовностью спросил Скотт.
— Я храбро бросился на помощь благородному вельможе, попавшему в лапы грабителей на дороге в Шотландию.
Скотт сдался:
— Я не знал, что вы занимаетесь филантропией.
Лаймонд улыбнулся своей сладенькой, ехидной улыбочкой.
— Поговори об этом с Джоном Максвеллом. Он дал понять, что считает себя в вечном долгу передо мной за спасение его жизни. А вот твои соратники, — добавил он, ставя на стол пустую кружку, — возражали. Мне показалось, что Клег настолько забылся, что готов был проткнуть меня насквозь.
Тут Скотт понял.
— Это Максвелл из Трива и Карлаверока? Вы хотите, чтобы он был перед вами в долгу?
— Максвелл, — подтвердил Лаймонд, — личность заметная; вокруг него вертится много англичан. Ты играешь в шахматы?
Скотт, видя, что хозяин не вполне трезв, не удивился и кивнул.
— Так согласись же, что такой дебют ведет к спертому мату. Да, кстати, не перепишешь ли вот это? Или ты все еще презираешь мои тайные козни?
