Кровь отхлынула от моего лица, но я ничего не ответила.
— Мариам, на этот раз тебя ждут большие неприятности! Мне сказали, что девушке, которая сидела за рулем моей машины, будут предъявлены серьезные обвинения.
Обрывки мыслей заметались в моей голове. Мне следовало бы догадаться, что меня вычислят и мой глупый поступок не сойдет мне с рук. Я была одной из немногих женщин, водивших машину. Вероятно, кто-то смог описать нашу машину и сообщить, что за рулем сидела девица. Возможно, пострадавшие даже запомнили номер: «S 54189 Кабул». Вспомнив предупреждение дяди Хакима, я принялась переминаться с ноги на ногу, ощущая все возрастающую тревогу. Что теперь будет?
Увидев на моем лице выражение тревоги, папа окончательно удостоверился, что я виновна.
— Мариам, — рявкнул он, — у тебя будут серьезные неприятности!
Я молча закусила губу. Я не могла рассказать папе всю правду, так как она расстроила бы его еще больше.
Мой интеллигентный отец, никогда не поднимавший руку на жену и дочерей, схватил стул и, подняв его над головой, начал приближаться ко мне.
Я в ужасе рухнула на пол, заползла под обеденный стол и вскрикнула, когда стул с оглушительным грохотом опустился на стол и разлетелся на части.
Я перестала дышать, боясь, что сейчас он вытащит меня из-под стола и устроит мне показательную порку.
Но в этот момент в комнату вбежала мама.
— Что случилось? Аджаб, в чем дело?
— Мариам совершила преступление, находясь в нашей машине, — ответил папа. — А теперь отказывается рассказать мне, что именно она сделала.
— Боже милостивый! — вскричала мама. — И почему у меня такая дочь?! Почему она стремится всех нас погубить?
Папа двинулся прочь.
Я проползла в свою комнату и закрыла за собой дверь, стараясь никому не попадаться на глаза.
Однако, к моему ужасу, ближе к вечеру к нам явились представители тайной полиции КАД. Я на цыпочках вышла в коридор и подошла к двери гостиной, чтобы подслушать, о чем там говорят.
Полицейские вели себя очень вежливо, но я знала, что вряд ли они станут проявлять подобную учтивость долго.
Я задержала дыхание, когда они принялись рассказывать папе о том, что в то утро жена высокопоставленного русского генерала гуляла со своей подругой. А убийца, сидевшей за рулем папиного автомобиля, попытался раздавить обеих женщин. Они спаслись, но получили незначительные травмы. И теперь генерал хотел найти человека, пытавшегося убить его супругу, и показательно наказать его.
— Это была ваша машина, — сообщили они папе. — Кто сидел за рулем? Ваша дочь Мариам?
— Вы ошибаетесь, — глухим, но спокойным голосом ответил папа. — Мариам никогда бы так не поступила. Даже не знаю, брала ли она мою машину в тот день.
— Вы должны привести свою дочь завтра утром на допрос, — заявили полицейские перед уходом.
Я слышала, как папа, проводив представителей тайной полиции, позвонил министру планирования — еще одному своему близкому другу.
— Мне надо повидаться с тобой, — сказал папа. — Нет. Прямо сейчас. — Он бросил трубку и кинулся к двери.
Я, дрожа, вернулась в свою спальню. Я проклинала себя за отсутствие самообладания и за то, что подвергла папу таким переживаниям. Из-за моего бездумного поступка они могли казнить всю нашу семью. Но я ведь никого не убила! Приходилось признать, что я не слишком действенный борец за свободу.
Папа отсутствовал более трех часов, а когда вернулся, отправился обсуждать положение с мамой. Он был настолько зол, что даже видеть меня не хотел, поэтому ко мне пришла мама, чтобы объяснить, чего мне ожидать.
Папа рассказал своему другу всю правду о том, как его глупая дочь потеряла рассудок и попыталась задавить двух русских дам. Понимая, что меня казнят, если КАД получит подтверждение моей вины, они сфабриковали достоверную историю, согласно которой в происшествии была виновата жена французского партнера моего отца. Она сопровождала своего мужа во время деловой поездки в Афганистан. В тот день она взяла нашу машину. Она была плохо с ней знакома и в какой-то момент потеряла управление. Она не знает фарси и слишком испугалась, чтобы притормозить и оказать необходимую помощь. А папа даже не знал об этом инциденте, пока к нему не пришли представители КАД. Он и не предполагал, что во время этого происшествия пострадали пешеходы, и считал, что супруга его партнера просто съехала с дороги.
Французский партнер отца действительно посещал Кабул, но покинул его вместе с женой за день до инцидента. И теперь нам оставалось лишь молиться, чтобы КАД не установил точную дату их вылета из Кабула. К тому же это означало, что папин партнер никогда больше не сможет приехать в Кабул, по крайней мере в течение всего того времени, пока у власти будут находиться коммунисты.
Последствия моего поступка были ужасающими.
Папин приятель из министерства оказался настолько возмущен моими действиями, что заявил, что больше никогда не станет меня прикрывать и если я вновь ввяжусь в какие-нибудь неприятности, то буду сама иметь дело с КАД. Это было серьезное предупреждение.
Зашедшая ко мне мама тоже сообщила мне ряд нелицеприятных вещей.
— Мариам, — сказала она, — ты своевольная и упрямая девчонка. Ты наивный и незрелый человек и демонстрируешь полное пренебрежение к святости жизни не только посторонних, но и членов собственной семьи. Ты страшно разочаровываешь меня и своего отца.
В глубине души я понимала, мама права, но считала, что поступаю так из патриотизма и идеалистических представлений. Русские оккупировали мою родину и убивали моих друзей и родных, а афганцы всегда славились своим боевым духом. И я была истинной афганкой. Я страдала лишь потому, что ставила под угрозу свою семью. Только поэтому я извинилась перед родителями и министром, оказавшим мне помощь.
Мама молча выслушала мои извинения и лишь кивнула.
Папина реакция потрясла меня до глубины души: он так долго пронзал меня взглядом, что мне показалось, он больше никогда не станет со мной разговаривать.
— Вон с моих глаз! — наконец произнес он.
На следующий день ему пришлось идти в штаб КАД. Он пошел туда один.
— Я не могу тебе доверять: вдруг ты попытаешься оскорблять чиновников, которых мне предстоит умиротворить, — заявил он мне.
С каждой минутой мы нервничали все больше, так как папы не было целый день. Его продержали несколько часов, задавая одни и те же вопросы и пытаясь поймать на лжи.
Несмотря на то что папе не был присущ боевой дух, он был исключительно умным человеком и понимал, что должен хранить спокойствие, для того чтобы убедить представителей КАД в том, что я невиновна, а машину вела француженка, которая находилась за пределами их досягаемости. КАД не стремился к конфликту с Францией, хотя позднее мы узнали, что генерал попытался раздуть международный скандал из этого происшествия, но чудом все рассосалось само собой.
Я вновь была спасена.
Но с тех пор меня уже никогда не посещало ощущение счастья в родной стране. Мои родители общались со мной как с прокаженной. Они лишили меня всех привилегий и установили строгий режим наказаний. Я не могла встречаться с подругами за пределами школы. Мне запретили садиться за руль. Когда прислуге предоставляли длинные выходные, я должна была выполнять всю домашнюю работу. Мне приходилось вставать в пять утра и заниматься уборкой до школы. А после школы я должна была являться в папин офис и заниматься там канцелярской работой. За исключением занятий в школе, родители не спускали с меня глаз.
Моя жизнь превратилась в сплошную муку.
И тем не менее я закончила школу Малалай. И несмотря на то что русские преподаватели считали меня бунтаркой, мне была предложена стипендия в Московском университете. Однако я так ненавидела все русское, что отказалась от нее.
Мои родители были в ужасе: мало того, что их тревожило мое поведение, они были крайне огорчены тем, что их младшая дочь не получит медицинского образования.
Помимо всего прочего, папа дружил с послом Кубы в Афганистане, и тот предложил устроить мне стипендию в Гаванском университете. Я очень обрадовалась этому, пока родители не объяснили мне, что Куба является марионеточным советским государством и мне предстоит там получить коммунистическое образование.
Я могла бы учиться и в Кабульском университете, но мои родители твердо вознамерились удалить свою непокорную дочь из Афганистана. Они понимали, что если я останусь, то моя ненависть к режиму рано или поздно прорвется наружу и я окажусь в тюрьме.
Меня привлекала мысль об учебе в Индии, где все еще получала образование Надия, но это было невозможно. С момента советской оккупации все поездки в некоммунистические страны, за исключением официально спонсируемых визитов, были запрещены.
