— А другие вотяки знают о нем? — спросил сыщик.
— Знают, поклоняются ему и боятся. Он поселился в этих местах четыре года назад. Анна сказала, что когда впервые увидела его, едва не умерла от страха. Он объяснил ей, что его преследуют боги. Царь злых духов Акташ принимает облик медведя, чтобы убить его, и поэтому он тоже принимает облик медведя, чтобы Акташ, который ищет его среди людей, не мог его узнать. Он мечтает убить Акташа, чтобы перестать быть медведем, и снова стать человеком. Тогда он женится на Анне. Когда он встречает настоящего медведя, то принимает его за Акташа и бросается в схватку. Он, я так понял, отважный охотник и убил без ружья уже не одного мишку. Эта голова в огороде — его подарок Анне, за то, что она боится его меньше других и подкармливает.
— Четыре года назад? — в волнении переспросил сыщик. — Как раз в тот год, когда убили Матюнина! А когда? Спроси ее — когда?!
— Она впервые увидела его в конце мая, — сказал монах. — Между прочим, он был тогда ранен Акташем и долго болел.
— Надо идти! — сказал Кричевский решительно, сев и нашаривая босыми ногами свои башмаки. — Она может показать нам, где живет оборотень?
— Она сказала, что не знает, — покачал головою монах. — Никто в деревне не знает, где он живет.
— Враки! — уверенно сказал сыщик. — Они тут все знают окрестный лес, как свои пять пальцев! Сейчас возьмем за холку сотского, он нас как миленький отведет!
Он достал из карманов револьверы, крутнул барабаны, принялся набивать их патронами. Брат Пимен смотрел на него в сомнении.
— Я полагаю, нам не следует никому говорить, зачем мы приехали, — сказал он, положив руку свою поверх рук Кричевского. — Я полагаю, не нужно брать проводника, а идти в лес самим, если уж ты так решительно хочешь свидеться с этим созданием Божьим.
— Одним? В лес?! Ты с ума сошел! — отказался Кричевский. — Я теперь без проводника в чащобы вотские ни ногой!
— Выслушай меня, прошу! — сказал весьма настойчиво монах. — Лучше идти самим, чем с плохим проводником. В этом случае мы будем рассчитывать только на себя и сможем принять все меры для нашей безопасности, какие только придут нам в головы! А недобрый проводник запутает нас, закружит, заставит выбиться из сил, да и просто отведет в места гибельные, как Иван Сусанин поляков. Этот «туно-гондырь» для местных вотяков — как святой, как покровитель деревни. Они поклоняются ему, приносят ему дары и жертвы. Я бы не хотел, чтобы они предположили, будто мы приехали охотиться на их святыню и хотим причинить ему зло.
Полковник опустил руки в задумчивости.
— Черт возьми, да ты прав! — сказал он с сожалением. — Надо самим все провернуть! Есть надежда, что он до нашего приезда не очень таился, оставил в лесу много следов. Все он никак не успеет замести. Тогда вперед, пока этот оборотень не ушел далеко! Я чувствую — в нем и есть разгадка!
— Подожди, — снова остановил его монах. — Мы в очень глухом месте. Вспомни, что случилось с тобою, когда ты неразумно бросился в лес. Кто бы тебя искать стал, если бы не мы? Когда начнешь говорить, пожалуйста, не поминай черта.
— Черт! — сказал сыщик. — Извини, брат Пимен, вырвалось. Ты опять прав, мой мудрый друг! Кто-то из нас должен остаться в деревне. Если мы не вернемся к назначенному сроку, он должен будет добраться до властей, рассказать, что с нами случилось, и организовать подмогу. Кто это будет?
Тут дверь открылась, и на пороге возник преображенный Петька Шевырев с топором в руке, босоногий, с подвернутыми рукавами и штанинами, с расстегнутым воротом, имеющий вид заправского крестьянина.
— Вы что это так на меня смотрите? — подозрительно спросил он. — Опять пакость какую-то удумали?
Не дослушав ласковую вкрадчивую речь брата Пимена и до половины, догадливый репортер замахал руками.
— Даже и не думайте! И не надейтесь! Я здесь не останусь ни за какие коврижки! Это все Костька тебя надоумил, да, чтобы навредить мне?! Что я тут буду делать один, среди людоедов этих, ни слова не разумея по-вотяцки?! Я и дороги назад не помню, и лошадей запрячь толком не смогу!
— А минуту назад мне показалось, что ты очень даже хорошо поладил с этой рыженькой людоедочкой, — лукаво прищурил одинокий глаз монах.
— Ух, ты! Циклоп в рясе! Сана постыдился бы! — воскликнул Петька. — Вот и оставайся здесь, и ладь с нею! Как раз окрестишь ее к нашему возвращению! Нечего тебе по лесам за оборотнями гоняться! Не монашеское это дело! Тебя отец-настоятель в угол на горох поставит! Воскресной чарки вина монастырского навсегда лишит!
— Петенька, — продолжал увещевать строптивого писаку брат Пимен, — ты языка вотяков не знаешь! Леса не знаешь, обычаев и примет вотяцких тоже! Ну, какой Косте от тебя будет прок, скажи? Только в беду скорее попадете оба! А со мною сам Господь! Он нас убережет!
— Ничего! — самоуверенно заявил журналист. — Со мною Господь тоже! Мы с Кричевским хорошо друг друга дополняем!
— Да вы только что едва не подрались, как молодые петухи! — засмеялся монах.
— Ничего! Мы помиримся, правда, Костя? Ты ведь на меня уже не сердишься?
Кричевский со вздохом обнял упрямца за мягкие пухлые плечи.
— Петька, послушай, — сказал он серьезно, как разговаривал с людьми своими перед выходом на дела особо опасные. — Ты будешь наша единственная ниточка, наша связь с миром. Случись что с нами в дебрях этих — только на тебя сможем мы рассчитывать. Только на твою смекалку, на твою решительность…
Глава пятая
I
— Коньдон, коньдон! — покрикивали вотяки, столпившиеся у калитки. — Коди кобак, коньдон!
— Что это они расшумелись? — спросил Кричевский, разглядывая молодые и старые крестьянские лица, не те, тупые и покорные, которые представляют они полицейскому уряднику или помещику, а живые, домашние.
— «Коньдон» — это на вотяцком значит «деньги», — пояснил брат Пимен. — Дословно «цена белки». Стой, стой! Это дрянная кумышка, разбавленная! Ты мне первача своего неси! Или хочешь, чтобы «туно-гондырь» осерчал на тебя за скверные жертвы?! А, вот и пельмешки! Давай сюда! Получай расчет!
Слух о том, что приезжие русские хотят идти в лес и принести жертвы «туно-гондырю», быстро разнесла по деревне Анна. Уже через час у ее дома появились сельчане, принесшие на продажу жертвенных черных петухов со связанными ногами, розовых визжащих поросят в берестяных коробах и прочую живность. Брат Пимен отдавал, однако, предпочтение готовой снеди, не без основания полагая, что и оборотень предпочтет их сырому мясу.
— Они и пельмени по-нашему умеют делать? — удивился сыщик.
— Ошибаешься, брат, — сказал монах. — «Пельнянь» — вотяцкое слово, означает «хлеб, похожий на ушко». Это, скорее, мы по-ихнему пельмени делаем.
— А мед тебе для чего? Думаешь, это чудище любит сладкое?
— Ну, во-первых, если оно гондырь, то должно любить. Какой же мишка не любит меду? А во вторых, у вотяков обычай подносить гостю не хлеб-соль, как у нас, православных, а хлеб с медом. Мы ведь с миром к нему идем, по его обычаям, и надобно, чтобы сельчане это видели.
Хитроглазый сотский прохаживался туда-сюда околицей, не подходя близко к калитке, заложив руки за спину, поглядывая. Вид у него был недобрый, он часто останавливал земляков своих и о чем-то толковал им тихо и настойчиво, кивая то на монаха с сыщиком у забора, то на близкий лес, притихший в ожидании дальнейших событий. Его появление беспокоило Кричевского.
— Что, брат Пимен, — спросил он, улучив момент, когда не было поблизости вотяков с товарами, — дивятся язычники, что вдруг христиане к их волхву обратились? Верят нам, что с добром к нему идем? Не устроят ли нам козу какую?
— Русские часто обращаются к местным ведунам, если хворь какая пристанет, — сказал монах, ловко обертывая глиняный горшок с медом тряпицею и укладывая его в большой походный пестерь. — Среди них есть лекари знатные. Думаю, вотяки нам поверили. Я им сказал, что ты недавно женился, а у тебя после ранения мужская сила пропала. Так что мы идем просить туно-гондыря, чтобы он тебе способности быть мужем вернул. У них ведь медведь — воплощение мужских достоинств.
Константин Афанасьевич едва не поперхнулся от возмущения. Только сейчас понял он причину тех многочисленных шушуканий за его спиной, жадных и любопытных взглядов, которыми награждали его язычники — женщины с некоторой жалостью, мужики больше с насмешкою и превосходством.
— Ах ты… ах, ты!.. — покрываясь краской, только и смог он сказать смиренному слуге церкви, хитро помаргивающему своим ясным ироничным оком.
— Укроти гордыню, брат мой! — сказал монах. — Я все делаю, что, по моему скромному разумению, способствует успеху нашего предприятия и скорейшему возвращению живыми и невредимыми. Мне Господь наш велит оберегать вас и сохранять.
