«Она будет порядочной маленькой дрянью», – подумал он и сказал:
– Как я вижу, вы любите шоколад, Лилли.
– Я ела просто от скуки, – ответила она, встретившись взглядом с его глазами. Ей снова стало не по себе от этого взгляда.
– Если вам было скучно, то это моя вина. Извините меня.
И он снова повернулся к своей собеседнице, предоставив Лилли полную свободу говорить с сидевшим слева старым генералом, скучавшим, как в отчаянии подумала Лилли, еще больше, чем она сама.
Лилли вспоминала слова матери о том, что он был богатым холостяком и что за ним гонялись все женщины и это делало его еще более привлекательным в ее глазах.
Когда обед закончился, ее мать поднялась из-за стола и увела дам в гостиную, оставив мужчин пить портвейн, дымить сигарами и рассказывать друг другу мужские анекдоты.
Роберт вежливо встал со стула, чтобы дать Лилли выйти из-за стола, но она едва на него взглянула. Однако позднее, когда в желтой гостиной подали французское шампанское, бразильский кофе и китайский чай с конфетами и засахаренными фруктами, она ухитрилась снова оказаться за столом рядом с ним. А когда отец предложил ей поиграть на фортепьяно и спеть что-нибудь гостям, именно на Роберта бросала она из-под длинных ресниц свои обольстительные взгляды, старательно выводя слова какой-то французской любовной песенки.
Замерший у двери гостиной Финн, закрыв глаза, воображал, что она пела для него.
Потом пришла очередь Сил. Ей в виде исключения позволили не ложиться спать, хотя за обеденным столом ее не было, так как мать сочла неуместным присутствие девятилетнего ребенка среди взрослых гостей.
«Из детей достаточно и одной Лилли», – твердо сказала она.
Сил взобралась на стул перед пианино, в быстром темпе исполнила сонату Шопена для фортепиано и торопливо слезла со стула под веселые аплодисменты.
– Лилли, – прошептала она так громко, что ее услышал Роберт, – что это за мужчина, которому ты строишь глазки?
Роберт повернулся к Сил, и она ответила на его взгляд обаятельной улыбкой.
– Я думаю, что это молодой симпатичный лакей, – проговорил он.
Потом, когда лицо оскорбленной Лилли запылало краской, он рассмеялся, а она повернулась и убежала, как всегда увлекая за собой Сил.
Вслед за ними поспешил Финн, но Сил обернулась и погрозила ему пальцем.
– Нет, Финн, – прошептала она. – Не здесь. Тебе нельзя.
Он отступил. Даже маленькая Сил понимала это. Разумеется, он не мог приблизиться к Лилли. Он был мальчишкой Пэдди О'Киффи и должен был знать свое место.
18
В предвкушении своего семнадцатого дня рождения Лилли все больше времени проводила в Дублине, вместе с матерью и Сил покупая на Крэфтон-стрит шелковые чулки, атласные комнатные туфли и длинные белые лайковые перчатки – все необходимое для ее первого выхода в свет – в Дублине и в Лондоне.
Миссис Симс, известный модельер в Дублине, шила для нее парадное платье и с полдюжины других платьев – кремовых, лимонных, розовых, голубых и ярко-зеленых. Выходное платье было белого цвета с плотно прилегающим атласным корсажем и широкой юбкой, легкое, воздушное, как платье невесты.
Мать спешно отправила Лилли в Лондон, где та должна была позировать для своего портрета и участвовать в званых чаепитиях. Когда Лилли вернулась в Арднаварнху, Большой Дом был битком набит гостями и гудел, как улей. И еще были долгие верховые прогулки с Финном по лесу или берегу моря.
– Вы когда-нибудь скучали обо мне, когда были там, в большом городе? – однажды угрюмо спросил он Лилли.
По правде говоря, она не скучала по нему ни в Лондоне, ни в Дублине. Слишком уж была занята. И, кроме того, Финн был частью ее жизни в Арднаварнхе, а не в городе. Она боялась задеть своим ответом его самолюбие.
– Ну, разумеется, я иногда думала о тебе, – ответила она после затянувшегося молчания. – Но, право же, у меня там было так много дел – покупки, примерки платьев, ленчи и званые чаи… Тебе, наверное, этого не понять.
– Это точно, – с горечью отозвался Финн, – я же ни разу не был в городе. Так и завяз здесь, в Арднаварнхе.
– Иногда меня тянуло сюда, – призналась она, – когда бывало слишком уж много поздних приемов и приходилось слишком много улыбаться и поддерживать чересчур долгие разговоры. О, и эти списки, Финн, списки людей, обсуждения, кого можно пригласить, и кого нет…
– Например, меня.
Она раздраженно взглянула на Финна.
– Я ничего не могу с этим поделать. Но это не мешает нам оставаться друзьями.
– Ну, да. Когда вы вспомните о моем существовании. С этими словами Финн одним махом вскочил на свою лошадь.
– Ах, ты никогда не поймешь! – воскликнула она.
– Вы тоже, – отозвался он и пустил лошадь в галоп, оставив Лилли в растерянности смотреть вслед удалявшемуся всаднику.
День рождения Лилли пришелся на канун приема у лорда-наместника, означавшего открытие светского лондонского сезона, и ее родители дали большой торжественный бал в своем доме на Фицуильям-сквер.
Горничная матери зашнуровала на Лилли тугой корсет, поверх которого, стараясь не испортить прическу, осторожно надела кремовое платье и расправила изящный золотой шнур на богатой атласной юбке.
Лилли стояла перед высоким зеркалом, а леди Молино, глядя на нее, чуть печально улыбалась: ее сорванец-дочка Лилли неожиданно преобразилась во взрослую девушку.
Она наклонилась, чтобы поцеловать дочь.
– Сегодня у тебя прекрасный день, дорогая. Выход девушки в свет навсегда остается в ее памяти. Это начало совершенно новой жизни, когда все еще впереди, а детство ушло в прошлое. Радуйся всему этому, Лилли, а следующим большим событием будет твоя свадьба.
Сил села на кровать Лилли, любуясь сестрой. На ней было платье из шуршащей голубой тафты, под цвет ее глаз, с широким бархатным кушаком, а на ногах, в тон платью, голубые атласные туфельки.
Лорд Молино ожидал их в гостиной, рядом с ним стоял Уильям. Он с радостью уклонился бы от этого торжества, но все ждали его участия в светской жизни города не меньше, чем светского дебюта его сестры.
Лорд Молино гордо улыбнулся, увидев вошедших в гостиную дочерей. Лилли, высоко подняв голову, царственно прошла по комнате и остановилась перед отцом. Он, молча, смотрел на нее, вспоминая ее черноволосым, голубоглазым младенцем, потом взлохмаченным ползунком, затем бесстрашной всадницей на ее первом пони и, наконец, уже девочкой-подростком с мальчишескими повадками. А теперь его дорогой девочке было уже семнадцать лет, и красота ее была в полном расцвете.
Из танцевального зала доносилась музыка, и он протянул дочери руку.
– Могу я иметь удовольствие танцевать с вами этот танец, мисс Лилли? – церемонно спросил он дочь.
