Петербурхе, – развел руками минцмейстер.
— Что-то нужно придумать. Что-то попроще, но красивое. Крест золотой, а в центре икона Казанской божьей матери – такое сможете? И чтоб лента шёлковая с тремя черными и двумя желтыми полосами?
— Попробуем, – промямлил Афанасьев неуверенно. – Иванов с позолоченной бронзой уже работал.
— У меня есть готовый эскиз золотой медали “За службу и храбрость”. Вот только портрет… Матушка… – Тимоха замолчал, запутавшись в словах.
— Никаких портретов! – отрезал я жестко. – Только скрещенные серп и молот в обрамлении надписи “За храбрость”. “За службу” ни к чему! На реверсе – имперский орел!
До сих пор я награждал только “самодельными” “красными знаменами”. Из тех, что еще делал ювелир Авдей в Казани. Пришло время усложнить дизайн. Эклектика – наше все. Пусть будет и серп с молотом, и имперский орел. Какое-то геральдическое животное все одно нужно, глупо отказываться от того, что уже себя зарекомендовало.
— Будет исполнено! – поклонился минцмейстер. – Пользуясь случаем, разрешите уточнить, – я поощрительно кивнул. – Про рубль.
— Что – рубль?
— На реверсе – орел. Под его лапами – мое личное клеймо. Вот!
Он протянул мне монету. Под лапами слева и справа от хвоста действительно были помещены мелкие буквы “С” и “А”.
— Да ты тщеславен, мастер! – хохотнул я.
— Порядок такой, – заторопился Афанасьев с разъяснениями. – Чтоб сразу было видно, что монета из Москвы…
— Пусть остается! – махнул я рукой. – Но с медалями и крестами поторопитесь. У меня войско вон, без наград. Опять же Савельев…
— Царь-батюшка! – преданно зачистил Карп Силыч. – Не за медали воюем, за правду! Сам так учил! Да и чином меня ты пожаловал.
— Все, все! Успокойся! Все посмотрели, пора и честь знать! Всем мастерам – по червонцу премии. Распорядись, Афанасьев!
Покинув беспрестанно кланявшихся мастеров, вышли во двор. Оседлали коней. Тронулись.
Солнце светило нам в глаза. Проезжавшие под аркой всадники, выныривая из полумрака на залитую ярким светом Красную площадь, невольно жмурили глаза. Строй нарушался. Кто-то выдавался вперед, кто-то, наоборот, отставал. Именно это обстоятельство сыграло с охраной злую шутку. Она растянулась, оставив меня беззащитным с одной стороны в момент моего выезда из арки.
Когда я, прикрывая глаза ладонью козырьком, выдвинулся на площадь, ко мне метнулась фигура, сразу приникшая к моей ноге. Телохранители-ближники ахнули, ничего не успев сделать. В руках у них замелькали пистолеты.
Их тихие возгласы прервал истошный крик:
— Петруша!
(рубль Петра III 1762 г. На них еще нет клейма мастера Афанасьева "С" и "А". Они появятся на рублях Екатерины II)
Глава 11
— Петруша! – повторил звонкий женский голос, мало подходивший колобку в юбке, обнимавшему меня за ногу и прижимавшемуся к ней мягкой грудью.
— Кто ты, женщина? – удивленно спросил я, кое-как справившись с ошеломлением и махнув рукой охране, чтобы не волновалась.
Коробицын меня не послушал. Спрыгнул с коня и подбежал. Принялся теснить невысокую кргулощекую дамочку в нарядном дворянском платье, но не тут-то было. Она вцепилась в мой сапог с такой силой, что оторвать ее можно было разве что вместе с обувкой.
— Петруша! Это же я! Романовна! Лизка!
Ничего не понятно. Кто эта страшила? Широкое лицо оливкового цвета, все в рубцах от оспы. Какая еще Романовна?
— Мадам! Излагайте четко и ясно: чему обязан?
“Колобок” быстро затараторила на французском языке. Я повторил свой вопрос по-немецки.
— Ваше Величество изволит не узнавать свою бывшую фаворитку? – дамочка тут же перешла на язык Гёте. – Конечно, время безжалостно… Ты не узнал…
Вот так встреча! Выходит, это аристократка – знаменитая Елизавета Воронцова, любовь всей “моей” прошлой жизни. Странная душевная привязанность Петра III к неуклюжей, “широкорожей”, отчасти вульгарной, но очень доброй девушке. Ленивой настолько, что не смогла воспользоваться своим выдающимся положением и спровадить императрицу в монастырь, как собирался сделать ее венценосный любовник, чтобы на ней жениться.
— Сапог отпусти.
— Что?
— Сапог, говорю, оставь в покое.
— Ты уедешь!
— Дай мне с коня слезть.
“Лизка” отпустила сапог. Коробицын тут же ее бесцеремонно оттолкнул и придержал рукой мое стремя. Я спрыгнул на брусчатку.
— Пойдем! – махнул ей рукой, приглашая вместе вернуться в комплекс Монетного двора. Наверняка, там найдется для меня кабинетик для приватного разговора.
Афанасьев не подвел и устроил все в лучшем виде. Проводил нас в небольшое помещение, опрятное, с аккуратно разложенными планшетами с эскизами и ровными стопочками с делопроизводственной документацией. Видимо, личный кабинет минцмейстера.
— Ваше Величество, Елизавета Романовна, чайку не желаете?
Ого, а Воронова-то личность известная. Интересно, благодаря чему? Может, Петр Федорович с ней вместе заезжал на монеты полюбоваться? Или в Питер мастера вызывал, где на приеме Лизка “блистала”? В любом случае, уверен, что теперь по Москве, большой деревне, загуляют слухи: Государь встречался приватно со своей бывшей фавориткой. То мне на руку. Меньше будут болтать про мое самозванство.
— Можно и чайку.
— Сей момент распоряжусь.
— Проследи, – кивнул я Кробицыну, единственному из телохранителей, зашедшему с нами в кабинет.
Он недовольно поморщился, покосился на женщину, но перечить не решился. Двинулся за минцмейстером.
— С чем пожаловала, Елизавета Романовна?
Женщина вздрогнула. На меня она не смотрела. Сидела опустив очи долу и теребила в руках платочек.
— Посмотреть хотела, – прошептала она. – До последнего надеялась. Ведь Петрушу-то я так любила, так любила… Все беды свои текущие несла с благодарением. Если и была какая радость – с горем смешалась она. Что нет тебя на свете. Лес зашумит – кажется ты зовешь. Крикнет кто во дворе – вдруг от тебя гонец? Иной раз скажу себе: лучше умереть, чем целый век мучаться. А потом соберу в память свою все денечки, что нам выпали, удивляюсь, как не умерла, ни ума не лишилась. Все в тебе имела – и все у меня отняли.
Я сглотнул комок, подкативший к горлу. Ведь она не мне сейчас говорит – она настоящему Петру говорит. И столько безыскусной искренности в ее словах услышал, столько муки… И разочарования. Не наградил ее Господь сбывшейся мечтой. Не воссоединилась она с главной любовью своей жизни.
— Поплачь, милая, полегчает, – участливо произнес вслух слегка охрипшим голосом. – Деточки у тебя есть? Муж?
— Сподобил
