Читаем без скачивания Сломанная жена генерала дракона - Кристина Юрьевна Юраш

Осторожно снял повязку — и замер.

— Боги… — прошептал он. — Это не просто нож. Это… магический клинок.

Он вылил на рану зелье — густое, золотистое, с запахом полыни и огня.

Генерал всхлипнул, сжал зубы, но не закричал.

— Больно? — спросила я, гладя его по лбу.

— Нет, — прохрипел он.

Сердце упало в пятки.

Доктор перевязал рану, наложил компресс, дал несколько глотков какого-то зелья из тёмно-зелёной бутылочки.

— Сейчас заживёт, — сказал он, но в голосе не было уверенности. — Он же дракон! Его тело должно… регенерировать быстро! Я уверен, что к утру и следа не останется!

Но прошла минута.

Потом — вторая.

Кровь продолжала сочиться. Повязка снова намокла.

Доктор нахмурился. Проверил пульс. Посмотрел на часы.

— Этого не может быть… — прошептал он. — У драконов раны заживают намного быстрее. Даже от магического оружия…

Он поднял на меня глаза — не с подозрением.

С ужасом.

— Что-то подавляет его магию, — сказал он тихо. — Что-то… изнутри. Я бы даже смел предположить, что сейчас его рана выглядит, как рана обычного человека! И заживает так же…

Я опустила взгляд.

Не могла смотреть.

Потому что знала: это я.

Я — та, кто заглушила дракона.

Я — та, кто лишила его силы.

Я — та, из-за кого он сейчас умирает, как простой человек.

— Останьтесь, — прошептала я, и голос мой был мольбой. — Пожалуйста… Не уходите. Он… он не должен быть один. Я… я боюсь, что я не справлюсь…

Доктор кивнул.

Но в его глазах — вопрос, на который я не могла ответить.

А за окном снова поднялась метель.

Та самая, что когда-то хотела похоронить меня в снегу.

Теперь она выла, как будто знала: я сама стала убийцей того, кто меня спас.

Глава 51. Тревожное ожидание

— Я стянул края раны. Насколько смог, — послышался озадаченный голос доктора.

Он вытер руки о салфетку и отдал служанке.

— Так рана заживет быстрее… Я надеюсь… Его нельзя переносить, пока рана не затянется. Сделаете только хуже…

Доктор Веллиан отступил, оставив за собой запах полыни, пота и чего-то древнего — как будто он не врач, а жрец, что только что совершил обряд, но не исцелил, а лишь отсрочил неизбежное.

— Я оставлю зелья, — сказал он, завязывая последний узел на повязке. — Они снимут жар. Но рана… серьезная. И я не понимаю, почему она не заживает.

Он посмотрел на меня — не с подозрением.

С болью.

Потому что он чувствовал, что правда — здесь, в этой комнате, в моих руках, в моём молчании.

Но он не спросил.

Просто кивнул и вышел, оставив дверь приоткрытой, будто давал мне шанс — последний — всё исправить.

Я осталась наедине с генералом.

Генерал лежал бледный, как мрамор, с губами, побледневшими до синевы. Его дыхание — короткое, прерывистое, будто тело не верит, что ещё живо.

Рука лежала поверх одеяла — окровавленная, с перепачканными пальцами, будто он всё ещё пытался держать клинок, даже когда сознание покинуло его.

Я опустилась на колени у кровати.

Размотала повязку — осторожно, будто боялась разбудить боль.

Кровь сочилась медленно, но упрямо, как слёзы, что не хотят остановиться.

Я промокнула рану чистой тканью, наложила новую повязку, перевязала — не как служанка, не как гостья.

Как та, что виновата.

Потом я попросила слуг принести чистой теплой воды и промыла его руку, кожу вокруг повязки. Из разбитого окна задувало холодом. Слуги убирали осколки с пола. Камердинер бегал и командовал уборкой, высматривая магов, которые должны починить окно.

Маги прибыли через двадцать минут. Собранные осколки встали на место, но в комнате все еще было холодно.

Я приказала подбросить дрова в камин. Слуги выполнили все мои распоряжения, бросили тревожный взгляд на генерала и закрыли за собой дверь.

Я решила поменять повязку, пропитанную зельем.

— Прости, — прошептала едва-едва слышно я, прижимая новый компресс. — Прости, что я не сказала раньше. Прости, что я не остановилась. Прости, что я… я…

Голос сорвался.

Слёзы капали на простыню, смешиваясь с кровью на моих пальцах.

И в этот миг я поклялась.

Не себе.

Не Лиотару.

А ему.

— Я скажу тебе правду, — одними губами беззвучно прошептала я, глядя на бледное лицо с закрытыми глазами. — Как только ты откроешь глаза. Как только сможешь слушать. Я всё расскажу. Про браслет. Про яд. Про Лиотара. Про то, что я — не жертва. Я — оружие. И я… я не хотела этого. Но я уже не могу молчать.

Глава 52. Искупление

Генерал не шевелился.

— Только не умирай, — выдохнула я, глядя на бледность красивого лица.

Его ресницы дрогнули — едва заметно, как крылья мотылька в темноте.

И вдруг глаза его приоткрылись. Серые. Мутные. Полные боли. Но живые. Я почувствовала, как его пальцы коснулись моей щеки.

Не с силой.

Не с требованием.

А нежно, как будто боялся, что я исчезну, если прикоснётся слишком грубо.

Я замерла, чувствуя, как на душе вдруг становится легче.

Он с трудом открыл глаза.

Генерал смотрел на меня — не как на предательницу.

Не как на «жену Алуа».

А как на Нириссу.

Ту, что рыдала в его объятиях.

Ту, что убила, чтобы спасти.

Ту, что дрожала, когда он касался её волос.

— Ты… здесь… — прохрипел он, и голос его был слабым и казался призрачным после долгой тревожной тишины.

— Я никуда не уйду, — выдохнула я, сжимая его руку, словно пытаясь удержать его на этом свете. — Никуда.

Он попытался улыбнуться. Не вышло.

Но в глазах — мелькнуло доверие.

И в этот миг я поняла: я не могу сказать правду.

Потому что если я скажу — он посмотрит на меня и увидит ложь, которая жила в каждом моём вздохе, в каждом прикосновении, в каждом «спасибо».

Он не простит не яд.

Он не простит обман чувства.

— Пей, — прошептала я, поднося к его губам стакан с водой.

Генерал сделал глоток. Медленно. С трудом.

Потом — ещё один. Вода полилась на шею, но я тут же вытерла ее салфеткой, оставляя стакан на столике.

Прошло еще минут пять, хотя мне казалось, что целая вечность.

Служанка робко принесла поднос с моим ужином и с любопытством посмотрела на генерала.

— Вот… Бульон, — сказала я, и голос мой дрожал не от страха, а от стыда. — Ты должен есть.

Я взяла ложку, опустила в горячую жидкость, несколько раз подула, попробовала кончиком языка и поднесла к его губам.

Он съел три ложки.

Потом — четвёртую.