— Так куда путешествуем?
Из осторожности она не стала распространяться на улице.
— Как только тронемся, все расскажу, — произнесла Далила, ступая на подножку.
Верховский, поддерживая ее под локоть, пытался помочь, но только мешал. Благодаря его усердию Далила неловко поставила ногу, зацепилась за коврик каблуком сапога и не села, а рухнула в кресло самым неэлегантным образом.
Свою ошибку он понял мгновенно, виновато воскликнув:
— Простите, хотел как лучше, а получилось как всегда, когда хочу понравиться очень красивой даме.
Теперь вы, наверное, будете думать: «Вот же увалень, этот Верховский».
Далила рассмеялась:
— Ни в коем случае. Я при первом знакомстве отметила изысканность ваших манер, что в наше время встречается редко.
И он рассмеялся:
— Огромное вам спасибо, вы настоящий психолог. Будем считать, что помощь пришла очень вовремя. Я был в трех шагах от отчаяния.
— Вы не правильно поняли, — морща нос, возразила Далила. — Это вовсе не комплимент из сострадания к вашей неловкости.
Он вдруг очень серьезно спросил:
— А что это?
— Просто ход моих мыслей, — смутилась она. — Ви же пытались их угадать, вот я тайны и открываю ради экономии вашего времени.
Верховский, весьма артистично закатывая глаза, воскликнул:
— О-о! Мое время действительно нуждается в экономии! Особенно ближе к ночи!
Он поклонился Далиле, бережно, но уверенно взял ее руку, лежащую поверх сумочки, и, сказав:
— После ваших похвал я просто обязан… — слегка тронул ее узкую кисть своими губами.
— Лишь после этого Верховский закрыл дверцу и, стремительно обойдя джип, вернулся за руль.
Пока они выезжали со двора на Таврическую, Далила, поразмыслив, решила, что ее комплимент действительно выглядел каким-то дежурным. Да и последующие пояснения не казались убедительными.
— Если честно, я на самом деле была приятно удивлена, когда обнаружила в вас превосходно воспитанного человека, — призналась она. — К сожалению, чаще встречаешь в людях показушность, манерность, а вот истинное воспитание — редкость.
Верховский смущенно спросил:
— Тогда можно узнать, о чем идет речь?
Далила собралась ответить, но ой, словно испугавшись чего-то, ее перебил:
— После такой высокой оценки начинаешь бояться собственного несовершенства.
Она пояснила:
— Я об искренности, об адекватности слов, деклараций и истинных помыслов. Вы просты в общении, не произносите умных речей, не стараетесь выглядеть аристократично, но чутко улавливаете настроение собеседника. С вами легко любому, потому что каждый рядом с вами ощущает ваше к нему уважение.
— Правильно, а как же иначе? — удивился Верховский. — Я не разговариваю с теми, кого не уважаю.
Далила вздохнула:
— Ах, зачастую умные и с виду интеллигентные люди в беседе увлечены только собой, и плевать им на собеседника. Из-под тонкого лака манер ясно проглядывает их грубость, невежественность. Меня всегда удивляла такая странная вещь: почему-то чаще всего стараются выглядеть особо интеллигентно именно те люди, которые обожают себя и презирают ближнего.
— Уж вы-то знаете, почему так происходит, — заметил Верховский.
— Вы серьезно так думаете? — удивилась Далила.
— Да, вы же психолог.
— Как психолог, я констатирую факт, объяснить его должны философы и специалисты по этике. Лично я перед такими людьми ощущаю бессилие. Как ученый, я их понимаю, а как человек — нет. Они для меня нечто темное.
— А мне кажется, что вы насквозь видите всех людей, а не только меня.
— Ах вот почему вы так естественны, — рассмеялась Далила. — Оказывается, вы всего лишь решили, что бесполезно скрывать недостатки.
— Недостатки? Нет уж, простите, вы сами меня убедили, что я сплошное достоинство! — с шутливой обидой воскликнул Верховский.
Далила в ответ погрозила пальцем:
— Позвольте-позвольте, крылья ангела не я раздаю, по этим вопросам к всевышнему.
Он разочарованно констатировал:
— Значит, я не ошибся, вы всего лишь сделали мне комплимент.
Уловив в его разочаровании искренность, она с полной серьезностью возразила:
— Нет, я сказала вам то, что думаю. Общаясь, вы в первую очередь помните о собеседнике, а уж потом о себе. Именно это я и называю воспитанием, все остальное — бутафория. И давайте на этом поставим точку. Не хотелось бы утонуть во взаимных комплиментах.
Ее просьба прозвучала резковато, но Верховский не обиделся.
— Согласен, — сказал он и спохватился:
— А куда мы едем?
Далила лаконично поведала:
— На дачу к Морковкиной.
Верховский не выразил удивления, словно ему все равно куда ехать: на дачу так на дачу, к Морковкиной так к Морковкиной.
— Тогда нам в другую сторону! — воскликнул он, лихо разворачивая свой мощный джип.
Глава 23
Оживленная беседа прервалась — опять его воспитание, опять все понял, почувствовал грань отношений: дальше нельзя!
Далила была ему благодарна, а на себя — страшно зла.
"То к Хренову меня потянуло, то к Верховскому, — пока он петлял по городу, ругала она свой порыв. — Того и гляди, пойду по рукам. Становлюсь хуже Галки: "А" мужчина!" И от радости в обморок! Что это?
Сексуальная неудовлетворенность? Бабья тоска по ласке? Тогда уж лучше Матвей — свой, родной, изведанный. Если уж отогреваться, то действительно лучше на нем. Хотя…"
Верховский прервал поток ее мыслей, спросив:
— А что там, на даче Морковкиной?
Далила вздрогнула:
— Что? Простите, кажется, я задумалась.
Он пошутил:
— Красивой женщине даже мысли к лицу.
Не приняла она приглашения к беседе, сдержанно пояснила:
— Есть у меня кое-какая версия, хочу попытаться найти ей подтверждение.
Верховский кивнул:
— Понял, расспросы пока не приветствуются.
Молчим, терпеливо ждем.
Далила вздохнула:
— Спасибо. Надеюсь, ждать придется недолго.
На этом с их легким флиртом было покончено. До дачи Морковкиной оба задумались. Он размышлял, насколько она была искренней, расхваливая его воспитание; она погрузилась в еще более сложный анализ.
"Он действительно считает меня очень красивой?
Или так, ради комплимента сказал?" — гадала Далила.
Она точно знала, что не красавица — даже просто красивой назвать себя не могла. Не дурнушка, конечно. Симпатичная, очаровательная — это все про нее (если в тонусе). В плохом настроении — так себе, на любителя.
"Но он сказал: «Очень красивая дама». Почему он именно так сказал? — чувствуя себя круглой дурой, размышляла Далила. — Мог бы сказать «красивая», нет же, подчеркнул исключительность моей красоты.
Хотел мне польстить? Зачем? Просто повел себя по-мужски: вдруг обломится. Вряд ли, на ловеласа он не похож. На пустомелю — тоже. Слова подбирает точно, а в начале знакомства держался вежливо, но как-то излишне строго, чопорно даже. Тогда откуда столь странная перемена? Почувствовал слабину? Повод ему дала? Да быть не может! Веду себя сдержанно… Сдержанно! Как же! Ха-ха! Да, я не кокетка, но в свободном полете, а подсознание коварная вещь. Разве за собой уследишь? Там глазками стрельнула, там плечиком повела… Он не ловелас, но все же мужчина: почувствовал. Зачем же ему упускать шанс, если приключение само в руки плывет? Но где же я повод ему дала?"
Пораскинув мозгами, Далила пришла к выводу, что была с ним раскованна, но не игрива. Да и он почтительность сохранял. А частое смущение Верховского и вовсе говорило о том, что он уважает Далилу, дорожит ее мнением и…
И неравнодушен к ней.
«Значит, — заключила она, — действительно нравлюсь Верховскому. Не стал бы он глупо выглядеть, разбрасывая чрезмерные комплименты. Он явно не из таких. Выходит, я на самом деле показалась ему очень красивой. Но когда? Когда это началось? Когда загорелась первая искра? И почему я не заметила?»
Далила вдруг вспомнила, как в первую их встречу, там, в ее кабинете, он рвался из Питера, торопился, ссылался: «Дела». Что ж не уехал?
— Простите за любопытство, а что у вас с Замотаевым, что-то сверхприбыльное подвернулось? — осторожно спросила она.
— Да нет, — усмехнулся Верховский, — так, ерунда. Можно сказать, от безделья. И чтобы Пашку потешить. Он всегда другу рад, вот с ним за компанию и мотаюсь. А что? Почему вас это интересует?
— Как это ни парадоксально звучит, но спросила из деликатности. Хотела знать, не отвлекаю ли вас, не мешаю ли. И…
Далила умышленно сделала паузу. Он встрепенулся и, взглянув на нее, торопливо воскликнул:
— Что "и"?
— И чтобы знать, насколько могу вами располагать, — с любезной улыбкой пояснила она.
— Всецело! — просияв, сообщил Верховский. — Без всяких церемоний всецело располагайте мной, не помешаете, буду рад.
Спохватившись, он поспешно добавил:
— Ради этого дела я готов забросить даже свои дела, простите за тавтологию.
