Руиз остановился и с благоговейным видом поднял взгляд от журнала, подобно тому, как маститый пианист поднимает взгляд от своего инструмента в самой середине исполнения классического этюда.
– Черт возьми, сударь! – воскликнул он. – Какое великолепное начало!
Потом он заметил, что его девица – толстушка – заснула, а моя девица – худощавая – потихоньку включила радио и слушает, прижав его к одному уху, а другое заткнула пальцем, чтобы не слышать чтеца. Руиз зашвырнул журнал в другой конец комнаты, разбив пустой круглый аквариум.
– Карра скульта мата ракка! Почему же вы, черт побери, не сказали, что вам скучно меня слушать? Господи, а я-то тут стараюсь как последний идиот! Наконец-то нашел себе достойное занятие.
Девицы сели, зевая и потягиваясь.
– А что случилось? – спросили они.
– Что случилось? – взвизгнул Руиз. – Да кое-что случилось, благодаря вам! Теперь я знаю, что значит метать бисер перед свиньями!
Девицы на это очень сильно обиделись и принялись бранить Руиза, старательно выбирая наиболее выразительные существительные, прилагательные, глаголы и наречия из лексикона хейларвейских проституток. Это была блестящая и впечатляющая сцена; я лежал на кровати и завороженно слушал.
Худощавая девица – моя – отличалась особой виртуозностью и, когда ее риторика достигла елизаветинских масштабов, я ощутил необычайно сильное влечение к ней и обнял ее за плечи, жадно стремясь прижаться губами к велеречивым устам. Но она освободилась и продолжала свою тираду, я же довольствовался тем, что целовал ее затылок, замирая от восторга.
Руиз попытался что-то ответить девицам, но явно уступал им как по богатству лексикона, так и по сочности употребляемых выражений. Похоже, девицы нанесли ему в своем роде столь же сокрушительное поражение, как верзила поменьше в ресторане на крыше.
Наконец Руиз сдался. Он встал и накинул на плечи свое пальто.
– Мой вечер испорчен, – тихо сказал он, – и испорчен сегодня уже второй раз. Это мне совсем не нравится, но я больше не буду возмущаться. Капитан Малахайд, я ухожу. Вы можете остаться или пойти со мной – как вам будет угодно.
В глубине души мне хотелось остаться. Надо признаться, худощавая девица вдруг стала казаться мне ужасно привлекательной. Но у Руиза был такой жалкий и несчастный вид, что я не мог этого вынести. Потрепанное пальто висело на нем как грязная мокрая тряпка, большие пальцы ног торчали из рваных ботинок; разбитые губы распухли; нет, я не мог бросить его в столь горький час.
– Я иду с вами, – сказал я.
И я оттолкнул от себя худощавую девицу, встал с кровати, и мы с Руизом покинули заведение мадам Лили.
Когда мы снова оказались на шумной ночной улице, я предложил прибегнуть к бутылке – великому утешителю.
– Да, сударь, вы правы, – согласился Руиз. Мы нашли небольшой скромный кабачок, сели за стол, покрытый грязной скатертью, и заказали два больших зелюма щелака. На стене висела табличка, гласившая:
ЛИЦА МОЛОЖЕ ДВАДЦАТИ ОДНОГО ГОДА
ЗДЕСЬ НЕ ОБСЛУЖИВАЮТСЯ
Мы сидели, пили шелак и молчали. Тоска и отчаяние наполняли наши сердца. Наконец, в очередной раз наполнив свой стакан, я поднял его и объявил:
– Обращаюсь к тебе, быстротечное мгновение: «О, задержись, ты так прекрасно!»
– Будьте здоровы, сударь, – кивнул Вик Руиз, также подняв стакан.
Мы еще немного помолчали, потом я спросил:
– Господин Руиз, сохранилось ли еще ваше предчувствие?
– Да, сударь, оно сохранилось.
– Честно говоря, мне кажется, что, несмотря на все виды удовольствий, с которыми мы сталкивались в нашей вакханалии, вы не сочтете уместным оставить этот мир, восхваляя красоту и совершенство жизни.
– Да, сударь, – согласился он, – теперь я ясно вижу, что не смогу умереть с хвалебной песней на устах. Мне остается одно: оставить этот мир, проклиная его последними словами. Я должен как можно скорее подобрать самые сильные и самые горькие выражения для моей последней реплики. Вы хороший знаток ругательств, капитан Малахайд. Придумайте для меня что-нибудь побезобразней.
Я видел, что он говорит совершенно серьезно, и решил его немного подбодрить:
– Все-таки вы не можете знать точно, сбудется ли ваше предчувствие. Пока что факты говорят скорее против. Во всяком случае, у вас несомненно осталось еще несколько часов. И среди них вполне может оказаться ваш звездный миг. Стоит ли судить о будущем, основываясь лишь на неудачном прошлом. Не спешите увенчать свое чело тяжким венцом отчаяния.
– Сударь, – отвечал Руиз, – я должен признаться, что теперь даже не имею понятия, каким мог бы быть мой звездный миг. Я проиграл, сударь, так же как и вы. Очевидно, мы принадлежим к проигравшему поколению, и наша участь еще печальней, чем у детей Израилевых: нет даже воронов, чтобы выклевать наши глаза. Мне кажется, сама Природа каким-то таинственным и ужасным образом обрекла меня на поражение. В отчаянии мы изо всех сил пытаемся отомстить ей своими жалкими ничтожными грехами. Мы как червяки, которые извиваются, когда на них наступили, и тщетно пытаются кого-то укусить; но, в конце концов, кусают лишь себя.
Пока он говорил, из глубин моего подсознательного явился образ Франчески Шеферд. И этот образ до того ободрил меня, что я вновь поднял свой стакан и заявил:
– А я оптимист. Я думаю, в мире и в жизни все же есть красота. И мне кажется, некоторая часть ее – и довольно изрядная – отмерена и приготовлена специально для меня. Когда-нибудь я обязательно найду ее.
– Сударь, – возразил Руиз, – вы, конечно, можете позволить себе оптимизм. Вас не терзает никакое предчувствие. Ваши надежды еще ничем не омрачены.
Я хлебнул еще немного щелака и вновь увидел чудесный образ Франчески.
– Солнце, луна и звезды, – продолжал я, – изливают на меня свой благословенный свет. Но они изливают его и еще на кого-то. И я найду ее, я научусь петь для нее, и все мерзости уплывут в прошлое и будут забыты, когда я склоню свою усталую, но счастливую голову на ее прекрасную юную грудь и обрету радость и покой, которые так долго от меня ускользали.
Руиз хотел что-то сказать по поводу моего заявления, но тут бармен включил радиоприемник, и комментарий Руиза утонул в оглушительном шуме атмосферных помех. Послышался голос радиокорреспондента, сообщавшего последние новости.
Корреспондент сказал, что находится со своим микрофоном в Тридцать Пятом Жилом и Малом Деловом Районе и ведет репортаж о злодеяниях тигра, в программе, финансируемой фирмой «Плотцглюдер – консервированные сыры». Правда, сам корреспондент не видел тигра, но имел возможность беседовать с очевидцами. Кроме того, именно в этом районе зверь разрушил почти все здания и убил сотни людей.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
