Начальник администрации был ошеломлен масштабом наглости еврея и енота. Ночь напролет он провел у дверей спальни первого лица. Но ворчания не было. В этой тишине начальник уловил распоряжение: оставьте все как есть.
И оставил.
Беззащитная плоть русской литературы
Я вынужден сделать пренеприятное замечание. Увы, наш коллектив поредел. Профессор филологии отсутствовал — передо мной на столе лежала справка из скорбного медучреждения, куда он был срочно госпитализирован. Более подробно я говорить не могу: медицинская тайна.
Приведу лишь скупые факты. Поздним вечером того дня, когда мы отважились исследовать кремлевский период жизни Эйпельбаума, профессор филологии начал беседовать с геранью. Наше присутствие его не смущало, он общался с цветком ликующе и бессвязно (цитировать не стану, возможно, это тоже область медицинской тайны).
Применив мягкую силу, мы отвели филолога в его комнату и запрели дверь с внешней стороны. Невзирая на мольбы профессора, мы не отдали ему герань — единственную, по его словам, «достойную собеседницу».
Мы надеялись, что столкнулись с временным помутнением рассудка, но увы! Наутро нам пришлось вызвать санитаров. Повязанного профессора, вопящего про «радость и свободу», увезли в клинику четверо мрачных мужчин. Перед погружением в машину филолог воскликнул, обращаясь к нам, потрясенным и сочувствующим: «Не допустите извращенца к плоти русской литературы!»
Обдав нас зловонным газом, машина исчезла.
Помутнение профессора произвело на нас неизгладимое впечатление: в нашем коллективе что-то незримо и неизлечимо сдвинулось, но мы попытались забыться в работе…
Свистите в сталинский свисток!
Натан парил над Россией все выше и беззаконней, все обольстительней и неподсудней — парил, обещая и обольщая.
Сентиментально настроенные политологи — а таких у нас большинство — назвали этот период в жизни страны и Натана «От иронии к истине». Именно к этому периоду относится намерение Эйпельбаума возродить культ Сталина.
На Всероссийском Демократическом Собрании, проходящем в Петербурге, Натан объяснил настороженным либералам, что намерен довести ситуацию до крайней степени абсурда:
— Потерпите, свободолюбивые — я же терплю! Усмирите демократические позывы — я же усмирил! Я тут такую пандемию сталинизма устрою, что народ ужаснется и возопит: «Демократии! Либеральной демократии!»
Лица вольнодумцев выражали недоверие. Тогда Натан воскликнул:
— Дайте качнуть маятник до роковой точки! Тогда он ринется в другую сторону и размозжит эту власть к чертям!
Пока члены Демократического Собрания пытались вообразить сокрушительный политический маятник, на кафедру, уступленную Натаном, взошел Тугрик и сразу признался в «тайной любви к демократии и правам человека, которым, увы, не время сейчас расцветать».
— Но это не значит! — вскричал енот. — Что вы отправляетесь на обочину исторического процесса! Тысячу раз нет! Мы с господином Эйпельбаумом разработали для вас план действий в демократическом подполье, чтобы сохранить вашу безопасность и не позволить утратить самоуважение. Ведь на вашем самоуважении зиждется будущее России.
— Что предлагаете? — раздался голос из зала, исполненный нетерпения и недоверия. Принадлежал он руководителю челябинского отделения, самого бойкого и непокорного. — Мы видели ваши с господином Эйпельбаумом подвиги. Мы восхищены вашим бесстрашием, но многое нам кажется странным, даже сомнительным… Вот вы, например, кто?
— Я?! — кисточки на ушках енота задрожали от обиды.
— Да. Кто вы?
— Я — часть той силы, что вечно хочет…
— Перестаньте! — присоединился к челябинцу демократ из Екатеринбурга. Непокорный Урал требовал ответа.
— Я истинный либерал родины вашей, рожденный в Гималаях для спасения России, — гордо произнес енот.
Демократическое Собрание вздохнуло — коллективно и осуждающе: дураков тут не водилось. Вернее, никому не было нужды дураком притворяться.
Представитель челябинского отделения не сбавлял темп атаки.
— Ответьте прямо на прямой вопрос: вы сотрудничаете с властью?
— Власть так обширна, что не сотрудничать с нею невозможно, — чистосердечно признался енот.
— Вы! Вы сотрудничаете?
— Сотрудничаю, да, — бесстрашно заявил Натан и добавил с еще большей отвагой: — Но исключительно с целью запуска механизма ее самоуничтожения. Вам не кажется, что я в этом уже преуспел?
— Самоубийца! — подскочил над трибуной енот и, задней правой лапкой наступив на микрофон, зааплодировал передними. Овации Тугрика были печальны, почти траурны. — Разве можно такое декларировать открыто? — обратился он к залу. К овациям енота присоединилось с десяток ладоней, но, увы, сотни бровей были все еще нахмурены.
Раздались голоса, поддерживающие челябинского оратора. Кричали, что «не верят человеку, который хоть один день провел в Кремле».
— А Натан — это всем известно — провел там неделю! — возмущался демократ из Вологды.
К несчастью, кто-то из делегатов Демократического Собрания одной ненастной ночью бродил вокруг Кремля и увидел Эйпельбаума в фуражке маршала Жукова, вопящего с Боровицкой башни: «На Киев! На Праааагу! На Варшааааву! Пакарииить!»
По рядам пронесся слух, что Эйпельбаум без брезгливости, а даже с энтузиазмом примерял кровавые одеяния Грозного и Сталина, которого, как сейчас выясняется, намерен еще и воскресить.
Звучали и голоса прохладно одобрительные, но в общем гуле преобладали сварливость, недоверие и скепсис. Оглядывая взволнованное Собрание, енот боролся с разрастающимся комком в горлышке.
— Боже мой, — восхищенно шептал Тугрик в микрофон. — Разноголосица… Выражение недоверия… Только среди вас я дышу воздухом свободы. Вы видите: я — енот, я — животное, но даже вокруг меня снуют стаи жополизов. Ради получения своей доли власти они готовы и на это! Здесь все свои, потому я скажу без обиняков: мое подхвостье теперь всегда чисто.
Либеральная молодежь расхохоталась.
Лица людей почтенных тронула слабая улыбка.
— Вы мне не доверяете, готовы со мной сражаться, настроены критически, и это меня восхищает! — горестно ликовал енот. — Значит, ум ваш бодрствует, а дух крепок, значит, не омертвел еще род человеческий! Но ваша же непреклонность повергает меня в печаль. Потому что нет у меня политических сил, чтобы пробиться сквозь толщу
