- Конечно, не лучше. Конечно, мне досталось. И Бетти не была самым страшным.
- Понимаешь, что я хочу сказать?
- Что-то другое ещё? Не она одна?
- Я таких случаев знаю, как врач, ещё три. Плюс два самоубийства у стариков. А эти три - молодые женщины. У одной, как у тебя, похоже, обошлось. Второй год без рецидивов. Другая - восемь месяцев уже себя не помнит, в полном ауте. А у третьей было, казалось, в лёгкой форме, но теперь каждые полгода - рецидив. Сама уже вызывает "скорую", когда чувствует, что отъезжает. Причём у всех, ты извини меня, поводы не такие уж смертельные.
- Что же это?
- Думаю, страх всё же есть. Хоть и не признаёмся себе. Но концы обрезали. Если здесь, не дай Бог, что опять - куда тогда? Малейшего повода достаточно, чтобы страх подмял сознание. Кто послабей - не выдерживает.
- Я не могу себе представить возврат. Особенно с тех пор, как узнала Хайнца. Но не только его. На работе постоянно общаюсь с людьми. Вижу, как шутят, веселятся. Особенно молодые. Вообще никакой разницы с нашими не чувствую. Только что фольклёр другой, анекдоты на другие темы. Нет, я не могу это представить. Разве я бы Сашку сюда тянула... Почему ты заговорил об этом?
- Мы должны помочь себе. С этим страхом можно справиться. Ведь во время войны не все немцы были нацистами и даже из тех - садистами тоже далеко не все, большинство просто клюнуло на приманку во время экономической депрессии. Мне сейчас это понятней, чем раньше, когда на Украине такое творится. Люди на многое плохое способны, когда они в безысходности, в тупике. Тогда простые решения кажутся такими желанными...
Вернулся, усмехаясь, Ольшанский:
- Это не гости. Свидетели Иеговы. Хотели мне что-то о нём рассказать. Но у меня, знаете ли, с моим Богом отношения более устоявшиеся. Лет, эдак, на пять-шесть тысяч глубже, чем у них. А вы о чём здесь?
- О войне.
- Которой?
- Второй мировой, - сказал Дима. - Нацисты такого наделали, что вспоминать о том, что на фронте в большинстве были обыкновенные парни, часто мальчишки, которых погнали на убой, просто неприлично. Немцы сами этого не позволяют. Стыдятся в большинстве своих отцов, которые там были. Так, может быть, мы можем об этом сказать? Ведь нам самим это нужно точно так же, чтобы здесь спокойно жить.
- Ты помнишь историю моей бабки? Я рассказала Хайнцу. Даже не знаю, что он подумал. Он ничего не сказал, но лицо было такое... Я не поняла до конца.
- А моего дядьку знаете, как в плен взяли под Днепропетровском? - начал Дима. - Он рассказывал уже в перестройку, когда Горбачёв с Колем встречались (раньше по-другому описывал). Окружили их с пацанами, патроны кончились: сорок первый, ни черта не было! Они сидели долго, никто не стреляет, потом вышли втроём. Из дома напротив вышли трое таких же молодых немцев - только получше одетых и покрупней. Один забрал винтовки, другой дал по сигарете и показал: идите туда, там ваши собираются. Даже не конвоировали.
Дима помолчал. Потом добавил:
- В лагере они, конечно, натерпелись. И половина не выжила. Но там были совсем другие войска. Настоящие СС. А мать рассказывала...
Дима осёкся на полуслове, уловив тяжёлый без блеска взгляд Ольшанского.
- Хотите еврейский анекдот для таких, как вы? Второго мая 45-го нацист заходит в барак концлагеря: "Господа, война окончилась. Всем спасибо."
Они молчали.
- Пойду покурю, - сказал Ольшанский и вышел.
30
Хайнц не знал, что случилось у Димы. Откуда ему было знать? Он не знал даже, что Дима - это сокращённое от Дмитрий. Ведь сколько Хайнц Эверс ни защищал массовую культуру, но сам он Достоевского читал и точно знал, что сокращённое русское имя Дмитрия Карамазова было Митя. Поэтому позже, когда он искал друга Лоры в Дортмунде с упрямой решимостью найти, если понадобится, всех русских по имени Дима, Хайнц был обескуражен результатом, не найдя ни одного. Впрочем, он нашёл, даже двоих, но они не были русскими.
Хайнц многого не знал. Он не знал, какое у него было выражение лица на пляже в Травемюнде. Выражение, которое Лора не поняла. Но что оно обозначало, он знал. Хайнц хотел позвонить отцу.
То, что он почувствовал, сидя напротив шезлонга номер 215, потрясло его. Это даже не была мысль. Когда Лора рассказала о молодом немце, его образ вдруг слился с отцом. Это не мог быть отец. Он и офицером не был. Хайнц не знал даже, где он воевал. То, что Хайнца пронзило, не было мыслью. Это было ощущение: там, на фронте, можно было остаться людьми.
Хайнц вдруг ясно представил, как его отец, лёжа в окопе, стрелял вперёд, как многие из его пуль долетали до цели. Может быть, именно он убил сына или мужа этой русской женщины. Но дотронуться хотя бы до волоса её самой или её детей было для него немыслимо. Его отец мог и там остаться человеком. Там были карательные войска. Те ответили за своё.
Хайнц никогда не признавался себе в этом. Он не позволял себе никогда додумать эту мысль до конца. Но кажется, что с самого детства, с тех пор, как узнал о недавнем прошлом своей Германии, Хайнц хотел этого: поверить, что отец мог и там, на фронте, остаться человеком. Ведь Хайнц был его сыном. Чьим сыном он был?
Он стеснялся отца с раннего детства: у того не было ноги. Вначале была просто деревяшка, а потом её сменил протез. Впрочем, когда Хайнц был совсем маленьким, он даже гордился деревянной ногой отца: как у настоящего пирата! Но потом кто-то из мальчишек высмеял его и рассказал о войне.
Однако до некоторого времени стеснялся Хайнц только ноги. О войне по-настоящему он узнал позже. Тогда у него появилась раздвоенность. Он смотрел фильмы, где врагами, которых убивали - и это было хорошим концом кино, - были немцы. Такие, как его отец. Отцов побеждали, убивали. И это было хорошим концом фильма! Как мог он - десятилетним мальчиком - принять такое и не возненавидеть его, всё ещё носившего солдатскую фуражку, вспоминавшего с другом Юргеном фронтовые байки? Как он мог его понять?
Позже он не мог простить отцу, что на него косились во Франции и Бельгии, когда он говорил по-немецки. В юности восприятие несправедливости так остро! Он ведь ничего никому не сделал! Хайнц не мог простить отцу, как плакал от злости и беспомощности его друг Манфред, когда в кемпинге под Страсбургом какой-то старый хромой француз спросил у молодого: "Что надо этим бошам?" Ребята не поняли, а Бетина, подруга его будущей жены, перевела.
С годами чувство обиды притупилось. Да и за границей он стал вращаться совсем в другом кругу. Время сделало своё, для молодого поколения война перестала быть темой. Но домой Хайнц Эверс не вернулся. И думал, что не вернётся никогда. До Травемюнде. Теперь ему захотелось домой. Он решил позвонить. В пятницу вечером, посадив Лору на поезд, он поехал к себе и позвонил. Ответил отец. Похоже, он сидел у телефона.
