Чтобы лучше объяснить значение их, Торцов рассказал нам индусскую сказку. Вот ее содержание.
Магараджа выбирал себе министра. Он возьмет того, кто пройдет по стене вокруг города с большим сосудом, доверху наполненным молоком, и не прольет ни капли. Многие ходили, а по пути их окликали, их пугали, их отвлекали, и они проливали.
«Это не министры», – говорил магараджа.
Но вот пошел один. Ни крики, ни пугания, ни хитрости не отвлекали его глаз от переполненного сосуда.
«Стреляйте!» – крикнул повелитель.
Стреляли, но это не помогло.
«Это министр!» – сказал магараджа.
«Ты слышал крики?» – спросил он его.
«Нет!»
«Ты видел, как тебя пугали?»
«Нет. Я смотрел на молоко».
«Ты слышал выстрелы?»
«Нет, повелитель! Я смотрел на молоко».
– Вот что называется быть в кругу! Вот что такое настоящее внимание и притом не в темноте, а на свету! – заключил рассказ Торцов. – Попробуйте-ка и вы проделайте ваш опыт при полном свете рампы.
К сожалению, оказалось, что мы не можем рассчитывать на пост министра при магарадже! На свету мне не удалось создать там публичное одиночество.
Тут на помощь пришел со своей новой выдумкой Иван Платонович. Он раздал нам тростниковые обручи, наподобие тех, сквозь которые в цирке прыгают наездницы. Одни из обручей были большие, другие поменьше. Если надеть на себя такой обруч, держать его руками так, чтобы самому быть в его центре, очутишься в кругу, причем осязаемые линии обруча помогают удерживать линию контура круга в ясно зафиксированных границах. Расхаживая по комнате с таким обручем, видишь и осязаешь передвижной круг внимания, который нужно было бы носить с собой мысленно.
Кое-кому, например Пущину, выдумка Рахманова помогла. Толстяк сказал:
– Ощущаю себя Диогеном… в бочке. Узковато при моей брюшной окружности, но ради одиночества и искусства претерпеваю.
Что касается меня, то я по-своему приспособился к трудной задаче, предъявляемой передвижным кругом.
Свое открытие я сделал сегодня на улице.
Странное явление: среди многочисленных прохожих, проезжающих трамваев и автомобилей мне было легче, чем на сцене, мысленно очертить себя линией малого круга внимания и ходить с ним по улице.
Я это легко проделал на Арбате, в самом людном месте, сказав себе:
«Вот линия круга, которую я себе определяю: по собственные локти, по край торчащего из под мышек портфеля, не дальше выбрасываемых вперед ступней собственных ног. Вот черта, за пределы которой не должно распространяться внимание». К удивлению, мне удалось удержать его в указанных границах. Однако такое занятие в людном месте оказалось не совсем удобным и грозило дурными последствиями: я наступил кому-то на ногу, чуть было не опрокинул лоток со сладостями, не поклонился знакомому. Это заставило меня расширить границы очерченного круга до пределов среднего круга, распространяющегося довольно далеко за пределы моего тела.
Он оказался безопаснее, но труднее для внимания, так как сквозь более широкий круг, точно через проходной двор, поминутно шмыгали люди, шедшие навстречу или обгонявшие меня. Без круга в большом пространстве я бы и не взглянул на них, но в узких границах, отведенных для наблюдения, мало интересные мне незнакомцы становились против воли более, чем бы мне хотелось, заметными. Они притягивали к себе мое внимание. Ведь в небольшом кругу лупы или микроскопа все мелочи лезут в глаза. То же случилось в моем передвижном кругу. Обостренное внимание охватывало решительно все, что попадало в область зрения.
Я пробовал делать упражнения в расширении и суживании круга внимания, но этот опыт пришлось прекратить, так как я чуть было не пересчитал все ступеньки лестницы, спускающейся в подвальный этаж.
Придя на Арбатскую площадь, я взял самый большой круг, который способен был охватить взор, и сразу все линии в нем слились и смазались. Тут я услышал отчаянные гудки, ругань шофера и увидел рыло автомобиля, чуть было не переехавшего меня.
«Если заблудишься в большом кругу – скорее сжимайся в малый», – вспомнились мне слова Торцова. Так я и сделал.
«Странно, – рассуждал я сам с собой, – почему же на огромной Арбатской площади и на людной улице одиночество создается легче, чем на сцене. Не потому ли, что там никому нет дела до меня, тогда как на сцене все должны смотреть на актера. Это неизбежное условие театра. Он для того и существует, чтобы в нем смотрели на сцену и на публичное одиночество действующего лица».
Вечером того же дня случай дал мне еще более назидательный урок. Вот что произошло: я был на лекции профессора Х., опоздал к началу и торопливо вошел в переполненный народом зал как раз в то время, когда лектор тихим голосом устанавливал тезисы и основные положения своей лекции.
– Тсс… тише! Дайте слушать! – кричали мне со всех сторон.
Почувствовав себя центром общего внимания, я так растерялся, что потерял всякую сосредоточенность, как это было тогда, на показном спектакле «Отелло». Но тотчас же я машинально сузил круг внимания до пределов передвижного малого круга, и внутри его все объекты-точки стали настолько четкие, что можно было искать номер своего кресла. Это так меня успокоило, что я стал тут же, публично, не торопясь, проделывать упражнения в сужении и расширении круга внимания от большого к малому и обратно – от малого к большому. При этом я почувствовал, что мое спокойствие, неторопливость, уверенность в себе импонировали всей толпе, и ее крики прекратились. Даже лектор остановился и сделал передышку. А мне было приятно задерживать на себе внимание всех и чувствовать их в своих руках.
Сегодня я не в теории, а на практике познал, то есть почувствовал пользу передвижного круга внимания.
……………………… 19… г.
Аркадий Николаевич говорил:
– До сих пор мы имели дело с вниманием, направленным на объекты, находящиеся вне нас самих, причем эти объекты были мертвы, не оживлены, не согреты «если бы», предлагаемыми обстоятельствами, вымыслом воображения. Нам нужны были внимание – ради внимания, объект – ради объекта. Теперь предстоит говорить об объектах и о внимании не внешней, реальной, а внутренней, воображаемой жизни.
Что же это за объекты? Некоторые думают, что если заглянуть внутрь души, то там увидишь все ее составные части – и ум, и чувство, и самое внимание, и воображение. Ну-ка, Вьюнцов, загляните в свою душу, найдите там внимание и воображение.
– Где же их мне искать-то?
– Почему я не вижу Ивана Платоновича? Где он? – неожиданно спросил Аркадий Николаевич.
Все стали оглядываться, а потом о чем-то задумались.
– Где блуждает ваше внимание? – спросил Торцов Вьюнцова.
– Ищет Ивана Платоновича по всему театру, и домой к нему забегало…
– А где воображение? – спросил Торцов.
– Там же, где и внимание, ищет, – решил Вьюнцов, очень довольный.
– Теперь вспомните вкус свежей икры.
– Вспомнил, – ответил я.
– Где находится объект вашего внимания?
– Сначала мне представилась большая тарелка с икрой на закусочном столе.
– Значит, объект был мысленно вне вас.
– Но тотчас же видение вызвало вкусовые ощущения во рту – на языке, – вспоминал я.
– То есть – внутри вас, – заметил Аркадий Николаевич. – Туда и направилось ваше внимание.
– Шустов! Вспомните запах семги.
– Вспомнил.
– Где объект?
– Вначале тоже на тарелке закусочного стола, – вспоминал Паша.
– То есть – вне вас.
– А потом где-то там, во рту, в носу, словом, внутри меня.
– Вспомните теперь похоронный марш Шопена. Где объект? – проверял Аркадий Николаевич.
– Сначала вне меня: на похоронной процессии. Но слышу я звуки оркестра где-то глубоко в ушах, то есть во мне самом, – объяснил Паша.
– Туда и направленно внимание?
– Да.
– Итак, во внутренней жизни мы сначала создаем зрительные представления: о местопребывании Ивана Платоновича, или о закусочном столе, или о похоронной процессии, а потом, через эти представления, возбуждаем внутренние ощущения одного из пяти чувств и окончательно фиксируем на нем свое внимание. Таким образом, оно подходит к объекту в нашей воображаемой жизни не прямым, а косвенным путем, через другой, так сказать, подсобный объект. Так обстоит дело с пятью чувствами.
– Вельяминова! Что вы испытываете при выходе на сцену? – спросил Торцов.
– Не знаю, право, как сказать, – заволновалась наша красавица.
– А куда сейчас направленно ваше внимание?
– Не знаю, право… кажется – в артистическую уборную… за кулисами… нашего театра… перед началом спектакля… показного.
– Что же вы делаете в артистической уборной?
– Не знаю, как это выразить… волнуюсь за костюм.
– А не за роль Катарины? – переспросил Аркадий Николаевич.
– И за Катарину тоже.
– И что же вы чувствуете?
– Тороплюсь, все из рук валится… не поспеваю… звонок… и вот тут где-то и тут еще… что-то сжимается… и слабость, как у больной… Ух! Даже в самом деле голова закружилась.
