— Ты понимаешь, что я не уйду без ответа?
Монумент молчал и стоял посередине недвижимо. Осторожно подтолкнув ее, шевельнула ноги. Только бы не сплоховать и не повредить! Рассеется прахом! И увидела под ступней краешек белого. Бухнулась на коленки, вся согнулась, и как могла аккуратно потянула на себя полоску пластыря. Не использованный, с бумажной прослойкой на которой очень мелко было написано: «Смерть — это Свобода».
Подняла голову, Лёна с пола казалась совершенной и недосягаемой скалой.
— Опять это — Свобода? Да я уже десять раз слышала эту фразу… — И взвизгнула с шепотом, поразившись открытием тайны. До меня дошло! — Ты не умерла! Ты сбежала!
От возбуждения я вся протряслась и закрутилась на месте. Набросила одеяло обратно на себя, спрятала в кулаке пластырь и чуть-чуть оттанцевав волнение, спокойно и тихо открыла дверь. Нольд поднял на меня светло-голубые, будто снова выцветшие до слепоты глаза. И вскочил.
Он не увидел ни печали, ни отчаянья и весь как взорвался. Я загородила ему вход и быстро сказала:
— Там ничего не изменилось. Слушай меня, и слушай внимательно.
Радужка потемнела серым и человечным, он замер и кивнул.
— Ты должен вызвать кого угодно — Инквиз, скорую, похоронную службу, лишь бы те поскорее констатировали ее смерть. Сообщи всем в семье, всем кланам, Елена Нольд умерла. У вас фамильное кладбище или общее городское?
Нольд не ответил. Он понимал смысл слов, но с каждой секундой накрывало недоумение от моего спокойно-делового тона. Я повторила вопрос.
— Городское… на нем отдельный фамильный участок… Ева?
— Чем больше будет народу, тем лучше. Все полузвери в свидетелях. Умерла, все, нет в живых, не существует нигде, в землю закопали! — И улыбнулась на его ужас: — А мы придем и подкараулим сестренку. Ведь твоя Лёна ни за что не пропустит собственные похороны.
Глава пятнадцатая
Дико хотелось спать. Эмоции прошлой ночи выпотрошили меня до донышка, а что с Нольдом творилось — и представлять страшно. Я перехватила отдыха, пока ехали до больницы, а он-то был за рулем. Вызвонив Яна, сам остался разбираться с телом сестры, службами и родственниками, которых оповестил тут же, утром. Передал меня Яну практически с рук на руки, пересадив в коконе одеяла из одной машины в другую.
— Почему я вам за такси? Что стряслось-то?
— Потом объясню. Доставь домой, пожалуйста.
Северянин, как вырулил на дорогу, осторожно спросил:
— Ты там голая что ли?
— Только поясная сумка и туфли.
— Прекрасно… даже спрашивать не буду, как так получилось. Завернись плотнее, сейчас еще печку включу.
Довез. Я изловчилась достать ключ из сумки, отдала ему, а Яну пришлось пронести меня на руках через весь двор на глазах у ранних соседей. Протащил через крышу до двери квартиры и убедился, что все нормально.
В клинику не опоздала, но теперь сидела за столом как сова на солнцепеке — осоловело и с прищуром пялилась в экран компьютера и клевала носом. Троица не навещал, незнакомые соседи по кабинету не лезли знакомиться и любопытствовать, и после обеда я сдалась — легла на стол, отодвинув лишнее, и заснула.
Весь день прошел так. Одно сообщение о песочнике и Хане, одно о плакатах Париса, Вилли отписался, что взломал письма, Троица доложил, что Констант прижился и был, как обещано, помещен в один корпус с Иваром, начав прохождение стандартных для новичка процедур, с единственным уклонением из-за необычности — оскопленных некромантов Инквизу еще не попадалось. Я реагировала на сигналы, читала, видела, что продвижения есть, но решающих открытий нет, и уехала после практики домой — наесться, принять душ и лечь спать.
Нольд вернулся к девяти вечера. Я вскочила, собираясь погреть еды и сварить ему кофе, но он отмахнулся, сказав, что хочет только отмыться и вырубиться. Тоже как выпотрошенный. Физически Нольд бы и две бессонные ночи протянул, но эмоции его выжгли до слабости. Он просто рухнул на пол рядом с кроватью, а я перетащила одеяло и подушку, впихнув ту ему под голову и пристроившись рядом. Накрыла, обняла и тоже отключилась — восстанавливать силы и душевный покой.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-390', c: 4, b: 390})* * *
Мне нужно было выработать одну привычку, железный закон, — ложиться спать голой, всегда. Утром Нольд до будильника, с первыми проблесками рассвета сквозь шторы, проснулся и сгреб меня, как голодный зверь добычу. Я только пискнуть успела:
— Рубашка…
И мысленно оплакала хлопко-шелковистую ночнушку от Троицы. Последнему сокровищу суждено сгинуть лоскутами в пакете с мусором! Но Нольд вдруг остановился, замяв ткань с жемчужными пуговками, замер на миг, а потом потянул наверх. Сдернул через голову и отшвырнул в сторону.
Никакого ощущения бездонности не случилось — ни линзы, ни света, ни потери сознания от духовного восприятия жизни. Некромантское опять не пришло и затмилось животным и телесным, как было в прошлый раз, оставив за собой только легкий след опьянения в голове, и не забирая сознания в иные сферы. Нольд не фиксировал мне рук, давая свободу, не кусался, а целовал — и тоже был… здесь. Человеком, а не одним полузверем, хотя радужку заливало яркой голубизной, и силы он не убавил. Да, жестко, да, грубо — но я ничуть не жалела, что некромантская сущность в близости меня покинула.
После душа, уже на кухне, я первым делом достала из ящика вилку и воткнула себе в ногу повыше колена. Неглубоко, только чтобы кожу поранить. Нольд схватил меня за руку:
— Ты что делаешь? Зачем?
— Все нормально, это новая проверка. А вдруг я превращаюсь в обычную женщину? Перемен не заметить нельзя, согласись, в постели я больше не некромантка. Я вообще теперь кто? Вторая истинная дочь?
Стерла четыре бусинки крови с кожи и ранок не увидела. Даже моргнуть не успела, как все без следа затянулось.
— Прекращай, это жутко. Или хотя бы предупреждай, что собралась себя протыкать.
— Извини. А вообще да, попадаются больные, кто сходит на этой почве с ума и калечат себя ради самого процесса регенерата. Это жутко. А про себя понимаешь, что происходит? Ты меня раздел.
Нольд пожал плечами и забрал вилку, чтобы хорошенько ее отмыть. Ответил, подумав:
— Может быть все мужчины полузвери на это способны? Только никого прежде не допускали с таким принятием как у тебя, и с таким насыщением, которое я с тобой получаю. Наше проклятие быть вечно голодными, и дело не совсем в том, как часто брать женщину. Среди некоторых, особенно богатых собратьев, есть и такие, кто содержит гарем. За деньги, по согласию, похожих на Ингу. Понимаешь? Одни — пользуют, а другие — терпят. Мы же — друг друга любим. И знаем друг о друге правду.
— Великий Морс, как же мне жалко их. И, к слову… А когда у тебя твое «полнолуние»?
— Сейчас. Вчера, сегодня и завтра.
Я оглядела его с ног до головы, не поверив. И в самом деле с нами происходило невероятное, если при днях обострения, сегодня в самый пик, выжила троицкая рубашка!
Я ехала в метро и улыбалась — плакаты повсюду. Парис очень потратился. Знак некромантам доминировал на всю площадь плакатов, а в тексте выделялось слово «четверг» — прочая «левая» информация более мелкая. При беглом взгляде даже полуслепой ухватит суть — берегись облавы в этот день.
Что же задумала секта? Как добраться до их главы и уничтожить монстра? Возмездия убийцам и садистам! Смерти — по закону или без! Мести за каждого, кого они покалечили, убили и держали в плену!
Загоревшись кровожадным восторгом, я зашла в клинику как на иглах. На пропускном пункте продержали не долго, прежде проверенная, и быстро отправили в один из кабинетов — отсиживать за бумажками время. Сиделось не очень — хотелось действовать, хотелось со всеми повидаться и поговорить — с Вилли, с Троицей, с Фортеном. Особенно, если последний поможет найти ключ к разгадке некромантских аномалий. Даже Злату хотела увидеть, и обнять девчонку изо всех сил за ее такие страшные умения!
