Антон Сергеевич совершенно не хотел… Он, как и на арене, с удивлением наблюдал со стороны за тем, что творит Урсус. Для прожившего долгую жизнь человека стало открытием, что такое можно вытворять со своим телом. И с другим телом тоже… Еще одним открытием было то, что делать это можно не один, не два и даже не три раза за ночь. Гладиатор брал паузу на то, чтобы выпить, поговорить и снова набрасывался на бедняжку. Впрочем, ей это нравилось…
Когда-то он думал, что любит жену, но теперь понял, что это была никакая не любовь… Любовь без страсти – привычка.
К Орит он привыкнуть не мог и не смог бы никогда. Все в ней удивляло и восхищало его: необычайная красота, грация, ироничный и непредсказуемый ум. Он не привык к вниманию таких женщин…
Его жена была весьма недурна собой. После неё в круг его интимного общения попадали в основном женщины из профессионального окружения – студентки, аспирантки, научные сотрудницы. Среди них тоже встречались весьма привлекательные особы, как телом, так и душой, но всем им бесконечно далеко было до Орит… Между нею и всеми ними была пропасть. Как между «Мисс Университет» и «Мисс Вселенная».
Однажды в порыве страсти Урсус признался Орит в любви. Потом, переведя дух, он спросил:
– Орит, милая, ты поняла, что я сказал тебе? Ну… когда мы… – он замялся.
– О чем ты, медвежонок? – нахмурила она лоб.
Урсус пробормотал обиженно:
– Ты серьёзно?.. Ты не обратила внимания?
Она улыбнулась и поцеловала его, он ответил с юношеской готовностью. Она принялась отбиваться и отбившись сказала:
– Конечно, я тебя услышала. Просто дразнюсь. Я тоже люблю тебя.
– Тоже? Как ты легко к этому относишься… Для тебя это пустяки?
– А по-твоему, я должна быть серьезной? – удивилась Орит.
– Ну конечно… – сказал Урсус уже не так уверенно.
– Хорошо, – она села и сделала серьёзную мину. – Я отдаю за возможность видеть тебя бешенные деньги этому твоему лысому кровопийце Берцелиусу. На них уже можно было бы купить пару молодых, здоровых негров для утех, но я предпочитаю тебя. Разве это не любовь?
Он совершенно обалдел от этого аргумента и гневно уставился на неё. Она заливисто засмеялась.
– Ну-ну. Не смотри так, медвежонок. Я так и знала, что ты влюбишься. В меня невозможно не влюбиться… – она приняла соблазнительную позу.
– Это точно! – он поймал и поцеловал её руку. – И все-таки?
– Что «все-таки»? – она как будто забыла предмет разговора. – А… Почему я несерьёзно? Потому что это хорошая новость. Как ещё я должна к ней относиться? Вот если бы ты сказал, что тебе больно мочиться после ночи со мной, тогда бы я отнеслась к этой новости серьёзно. Но ты сказал, что любишь – мне легко и весело от этого…
Он схватил подушку и принялся лупить ею Орит, та завизжала, но не слишком громко, чтобы не напугать охрану.
После он подумал, что, в каком-то смысле, она права. Зачем усложнять? Зачем делать сложным то, что проще простого? Но её реакция не перестала казаться ему странной. Он был уверен, что какой бы менталитет ни был у человека, даже древнесамаритянский – все равно момент признания, когда выясняется, что предмет его любви отвечает взаимностью – это очень серьёзный момент, способный вызвать скорее слезы радости, но никак не смех…
В другой раз на волне адреналина после очередной любовной феерии он сказал:
– Возможно, этот мир мне и мерещится, но чувства – не иллюзия. Я понимаю, звучит как бред… Пусть этот мир эфемерен, но мне не нужен тот, другой, где нет тебя! Никогда там, наяву, я не испытывал ничего подобного. Орит, с тобой я в первый раз в жизни счастлив по-настоящему!
На седьмой день игр, перед ежевечерним застольем, Урсуса пригласил к себе Агмон. Оказалось, что у него отдельная комната с двумя большими окнами, выходящими на море.
– Хорошо у тебя, – завистливо произнёс Урсус. У него, как у восходящей звезды, тоже была отдельная комната, но ей было далеко до этой. В его келью вмещалось только самое необходимое, а единственное оконце выходило во двор.
В углу гость заметил небольшую ажурную этажерку, полную толстых, на вид тяжёлых свитков.
– Что это? Целая библиотека… – поинтересовался он.
– Гомер. «Илиада», – был ему ответ.
– Как это? Тут только «Илиада»?
– Да. Все двадцать четыре песни, примерно по две на свиток. Итого четырнадцать свитков.
– А почему Гомер? Неужели ты раньше не читал? Гомер же для вас как Пушкин…
Агмон пропустил незнакомое имя мимо ушей:
– Конечно читал. Раз двадцать.
– Не надоело?
– Что ты? В этой поэме вся мудрость мира. Она каждый раз открывается по-новому.
– А «Одиссеи» почему у тебя нет? Она хуже, что ли?
– Как это хуже? Как их вообще можно сравнивать?.. «Одиссея»… – он мечтательно вздохнул. – Но послушай, я на «Илиаду» полгода откладывал. Каждый свиток – двадцать денариев. Всего почти триста. Годовое жалование императорского легионера меньше.
– Ясно. Так, а зачем ты позвал меня, Агмон?
– Я хочу сделать тебе подарок. Присядь, пожалуйста.
Урсус уселся в кресло, стоящее рядом с этажеркой. «Только торшера не хватает…» – снова позавидовал он.
– Очень интересно. Какой же?
Агмон достал свиток с верхней полки. По сравнению со свитками «Илиады» тот казался совсем крошечным. Грек встал в позу и возгласил:
– Посвящается моему другу и собрату по оружию Антонию Сергиусу.
В день тот великий начала Пилатовых игр,
В память людскую что врежутся на́ век,
Вышел во двор к нам наш старый ланиста
Чтобы взбодрить, на победы настроить.
«А́гмон!» – обратился ко мне он и лоб свой нахмурил.
«Есть тут один новичок, прозывается Урсус.
Он победил у колодца гиганта Хага́на.
Был тот низвергнут бедняга в пучину хладну́ю.
Очень расстроился он, хоть и вида не по́дал.
Есть, знать, в крови у германцев понятье о чести…
Слушай, мой славный Агмо́н, я ведь зря не болтаю.
Сила в том Урсусе есть, есть и ловкость, и хитрости мера.
Будь с ним предельно ты собран. Но помни!
Если умрёт кто из вас – много денег теряю».
С этим напутствием вышел я на Медведя,
Гордый элли́н против типа, что род свой не помнит.
Сетью накрыл я его, как большую, но глупую рыбу.
Он же коварно под ноги копье мне просунул…
Пока,
