Среди них, в одном из грязных закутков, на куче старой соломы Дальвиг и Хак провели две ночи после прибытия в город. В торговле они оба были одинаково не искушены: оргайский купец, плечистый бородатый мужчина с бельмом на правом глазу, купил их коней вместе с седлами и упряжью за пять золотых. На самом деле один только рослый и лоснящийся жеребец сгоревшего в пламени Жезла десятника Симы стоил раза в два больше.
Торговцы незамысловатой рыночной снедью, бродившие тут и там со своими лотками, завидев Дальвига, тут же забывали об остальных клиентах. Они безошибочно признавали в нем провинциального новичка, который никак не может прийти в себя в городской суете и неразберихе. Цены бессовестные лоточники запрашивали безумные по меркам знающих покупателей, но Дальвиг безропотно платил, за сутки растрачивая на пропитание золотой.
Это был тупик. Дальвиг смог бы заплатить за проезд на пассажирской повозке до любого из трех ближайших городов, но что бы он этим приобрел? К тому же ехать по имперским дорогам через посты стражи было смертельно опасно. Ведь его искали!
Утром третьего дня их пребывания в Шатхайпале около двух десятков императорских солдат, с щитам и шлемами молочно-белого цвета, до зубов вооруженные, явились на рынок в сопровождении сотни городских стражников. Тщательно обыскать заполненную тысячами людей площадь они не могли, поэтому на сей раз Дальвиг избежал разоблачения. Завернувшись в плащ, он с головой зарылся в солому и то же заставил сделать Хака. Глупец отказывался рыть носом вонючую, прелую и колючую мешанину, так что ему пришлось отвесить пару хороших затрещин. Вообще пока Хак был для Дальвига обузой: никакой пользы не приносил, жрал в три горла, постоянно просился домой и в то же время норовил потеряться, засмотревшись на растущий на крыше дома сад или скачущую в колесе с бубенцами белку. Эт Кобос подумывал бросить его на произвол судьбы, однако опасался, что дуралей сразу попадет в руки стражи и расскажет, что разыскиваемый преступник скрывается в городе.
Нужно было как можно скорее убираться отсюда, и способ существовал только один.
Площадь окружали высокие старые каменные стены. В самый солнечный день в образуемых ими углах царил полумрак; на покрытых грязью булыжниках мостовой стояли вонючие лужи. Приличные люди опасались появляться здесь, да и неприличные тоже не особо рвались – по крайней мере днем. В нескольких особенно мрачных углах, в нарочно выстроенных из черного бута закутах складывали мусор, который потом уничтожали волшебники. Туда-то и направился Дальвиг сразу после того, как закончилась утренняя облава. Сначала ему пришлось, усадив Хака на узлы, наложить ему Каменное заклятие на ноги. Иначе он мог сбежать, чтобы бродить по городу с открытым ртом, глазея на прохожих и норовя угодить в руки стражи.
Подхватив какую-то сломанную корзину, валявшуюся на краю огромной кучи отбросов, Дальвиг натянул на голову капюшон и проскользнул по кочкам из слежавшегося мусора в глубь каменного мешка. Несмотря на регулярные чистки, он был полон гнилых овощей, сломанных частей от телег и палаток, рваной упряжи, клочьев тряпья. У стены валялся раздутый труп дохлой собаки, жутко вонявший и привлекающий к себе тучу жирных зеленых мух. Дальвига едва не вывернуло.
Он закашлялся и схватил себя за подбородок, чтобы удержать рвотные позывы. В голове помутилось; он попытался дышать ртом, сквозь край капюшона, но казалось, что в глотку проникал жидкий гной. Из последних сил удерживая просившийся наружу завтрак, Дальвиг прокрался подальше от собачьего трупа и прижался плечом к стене. Вынув из-под плаща Дудочку, он медленно, осторожно набрал в грудь отравленного воздуха и дунул… Давным-давно (а на самом деле не более недели назад), когда он рассматривал Дудочку на свет, то не смог разглядеть внутри нее сквозного отверстия. Что она таила внутри себя? Воздух, пройдя через таинственные недра, выходил наружу тихими, переливчатыми трелями. Воровато оглядевшись и облизнув пересохшие губы, Дальвиг шепотом произнес имя Врелгина. Еще раз оглядевшись, он быстро спрятал Дудочку обратно и стал напряженно вглядываться в воздух перед собой. Некоторое время ничего не происходило. Потом вдруг он заметил, что камни на стене рядом с его носом набухли и стали шевелиться. Со стороны казалось, что на самом деле это не кладка, а плотно натянутая ткань с рисунком, и кто-то прет напролом, пытаясь ее прорвать. Отшатнувшись, Дальвиг сунул руку за борт плаща, нащупывая рукоять Вальдевула. Тем временем швы между камнями, как попало промазанные раствором, а также трещины и выбоины разгладились. Понемногу опухоль приняла очертания застывшей человеческой фигуры в мешковатом одеянии. Дальвиг с трудом разглядел черты на лице волшебной скульптуры, рожденной стеной. Страшный шрам, проходящий через глаз и переносицу, мог принадлежать только одному человеку – именно тому, которого он и ждал. Вдруг барельеф ожил, поведя головой. Живой глаз моргнул и сощурился, а рот, скрытый за каменно твердой бородкой, изрек:
– Ты звал меня, Сорген?
Паутина замешательства слетела с Дальвига: он даже смог сообразить, к кому это обращается ставший живой скульптурой старик? К нему, к кому же еще! Ведь именно так он был наречен во время ритуала посвящения в Теракет Таце.
– Да! – воскликнул Эт Кобос, забыв, что только что боялся быть увиденным и услышанным.
– Надеюсь, ты действительно во мне нуждаешься. Говори, и поскорее.
Голос Врелгина был суров, да и всем своим видом он выражал недовольство и мрачность. Или это так казалось из-за необычного внешнего вида говорившего? Тем не менее Дальвиг быстро и складно пересказал колдуну историю ссор, драк и бегства.
– Ты поступил не мудро, мой молодой брат, – пробормотал Врелгин, качая каменной головой. – Гораздо умнее было бы незаметно покинуть замок и убраться за пределы Энгоарда, а не устраивать глупые представления. Белые очень злы на тебя, они о чем-то догадываются и страстно желают поймать тебя, чтобы эти догадки подтвердить или опровергнуть. Понимаешь, чем это грозит тебе и в конечном счете – мне?
– Да… – Дальвиг виновато потупился. – Я вел себя как мальчишка, и теперь мне ужасно стыдно за свои поступки. Если бы можно было повернуть все вспять, я бы обязательно сделал все так, как сказал ты.
– Сделанного не воротишь. – Врелгин тяжело, протяжно вздохнул. – Чего же ты хочешь от меня, орман?[1]
– Мне нужно покинуть пределы Империи. Уйти туда, где я смогу добыть денег, власти, где есть возможность совершенствоваться в искусстве магии. Туда, где нет Белых и есть Черные.
– Денег и власти? – усмехнулся барельеф. – Похвальные устремления, но не переоцениваешь ли ты себя?
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
