Читаем без скачивания Литература мятежного века - Николай Федь

Любопытно, что дискуссии о положительном герое вспыхивают в то время, когда в обществе возникают неясные предчувствия перемен, а, стало быть, в литературе четко обозначается мировоззренческий принцип. Так было, например, в середине 50-х, а затем в 80-е годы. В дискуссии о положительном герое проходившей накануне Второго съезда писателей СССР (1954 г.), определились две крайние точки зрения. Противники положительного героя игнорировали опыт многонациональной советской литературы, и, исходя из анализа ограниченного круга произведений, делали далеко идущие выводы. Они утверждали, что положительный герой вместе с солидным набором добродетелей непременно должен быть наделен (якобы для большей жизненной достоверности и правдивости) "червоточинкой", некоей "порцией негодяйства". Апологеты же идеального героя ратовали за "праздничную литературу", поднимающую, по их словам, человека над "мелочами и случайностями", требовали от литературы идеала жизни, выраженного в герое, как замети Б. Лавренев, "с розовым личиком и золочеными крылышками"... Съезд отверг обе крайности.

К концу 70-х годов литературная критика и писатели, так сказать, заметно охладели, а в ряде случаев и резко изменили свое отношение к образу положительно прекрасного человека. Ход их размышлений таков. На авансцену литературы выходят герои различного плана, этического содержания и ведущей идеи. Герои революции и первых десятилетий Советской власти - вожаки и вожди, командиры, преобразователи жизни и общества, аскеты, горячо преданные идее, превыше всего ставящие интересы дела и народа, наделенные образцовыми моральными и духовными качествами. Это были герои могучего обаяния, призванные покорить читателя, подать ему пример самоотверженного служения идее, революции, Родине. Герои социально активные, созидатели нового мира, разведчики путей в незнакомое, первопроходцы 20-30-х годов. Появление героя нового плана связано с Великой Отечественной войной. Героизм защитников отечества предоставил писателям богатейший материал для создания народных характеров. С середины 50-х годов на смену "положительным" и "отрицательным" образам, необходимым для своего времени социальным типам, пришел герой "сложный", "активный характер". После, в начале 70-х годов в литературе появилась фигура "делового человека", затем определился носитель обостренной нравственности "чудак", "чудик", внутренняя целостность и бескомпромиссность которого доставляли ему немало хлопот. Словом, писатели внесли существенные коррективы в концепцию личности, в понятие героя.

Словом, положительный герой превращался в иллюстратора исторических этапов общественного развития. В нем все размыто, неопределенно. С трибуны VII съезда писателей (1981 г.) с тревогой говорилось о путанице в определении "положительный герой", о том, что термин этот стал встречаться все реже и реже, что, заменив его на "народный характер", "современная личность", "духовный человек" и т.д., критики и писатели утратили один из коренных эстетических критериев, оправдавших себя на самых различных исторических этапах развития литературы. Между тем понятие "положительный герой" воплощает совокупность таких черт, которые отвечают историческому опыту народа. На съезде была сделана попытка уяснить тот смысл, который вкладывался в понятие "герой". Таким термином, как правило, обозначали героя, который наделен теми или иными позитивными качествами, определяющими его жизненную программу. Высказывалось мнение, будто такой персонаж присутствует неизбежно - если не в персонифицированном художественном образе, то в образе автора, в авторской позиции или авторской оценке.

Выходит, в каждом произведении существует положительный герой, ибо нет такого сочинения, в котором так или иначе не проявились бы положительные людские качества, как нет и, пожалуй, не было книги, напрочь лишенной авторского отношения к описанному. Тем более, что писатель всегда пытается представить перед читателем как лицо в высшей степени правдивее, доброжелательнее и вполне симпатичное... Если все так и есть, тогда как объяснить настойчивые и справедливые требования, предъявляемые искусству: больше создавать ярких, интересных героев? А как оценивать позицию тех, кто сетует на недостаток по-настоящему масштабных, цельных характеров, героев высокого духа, сочетающих в себе глубину чувств и мыслей с гражданской доблестью и добротой?

И вот что интересно: когда заходит разговор о полюбившемся герое, вспоминают не об авторской оценке либо образе автора - вспоминают об Антигоне и Дон Кихоте, Корчагине и Чапаеве, Соколове и Дерюгине. Почему так? Видимо, потому что это не просто литературные образы - это художественные типы, воплотившие в себе наиболее сущностные стороны бытия, тенденции времени.

Стало быть, речь идет не только о специфике литературы, но и о ее главных, фундаментальных основах, без которых она не способна выполнять свое высокое предназначение. Меж тем, скептицизм по отношению к положительному герою привел к недвусмысленным попыткам подвергнуть сомнению сам термин "герой". Вот убеждение трех членов союза писателей, продемонстрировавших свое полное, мягко говоря, непонимание существа искусства. У Ю. Андропова сложное, как он говорит, отношение к проблеме положительного героя, хотя он и признает, что положительный герой реальность, а не мечта, о чем свидетельствуют образцы художественной литературы, вошедшие в ее золотой фонд. Превосходно! "Почему же тогда сложное отношение: - спрашивает он и отвечает. - Потому что я практик, то есть прозаик, пытающийся создавать этот вот самый положительный образ в своих произведениях". Пафос творчества по его мнению, в ином: "Диалектика развития характера - вот что, на мой взгляд, главное и не должно быть утеряно никогда. Диалектика, психологически убедительная, художественно достоверная".

Другой ниспровергатель положительного героя в литературе А. Якубин, человек решительный, даже в некотором роде вольнодумец, смело восстал вообще против определения "положительный герой". "Схематичность определения "отрицательный" и "положительный" очевидна. По-моему, главным критерием в оценке персонажа должна быть "заразительность", с какой он написан, его жизненная убедительность". Наконец, сказал свое авторитетное слово критик Ал. Михайлов: "Меня тоже не очень устраивает термин "герой". Мы как-то исказили само это понятие, существующее в жизни, перенеся его механически в литературу". Видите ли, его "не очень устраивает"!

А мировую литературу не только "не очень устраивало", но было крайне необходимо, но далеко не всегда достижимо, о чем свидетельствует опыт Бальзака и Гюго, Стендаль и Роллана и многих, многих других. Для русской же классики (Гоголь, Герцен, Тургенев, Достоевский, Чехов, Лесков) новая русская литература возможна только под условием уяснения положительных типов русского человека.

Советская литература следовала этим принципам и добивалась поразительных успехов вплоть до 70-х годов, когда она начала клониться к упадку. Теперь уже не кажется странным заблуждением, печатно высказанное в 1976 году мнение Леонида Леонова на этот счет. В этом суждении четко обозначились его эстетические взгляды. Итак, он писал: "В особенности много грешили у нас в многочисленных дискуссиях, о так называемом п о л о ж и т е л ь н о м герое, все сорок лет в той же трубно-повелительной тональности и с единственным, в сущности, намерением о п р а в д а т ь п р о и с х о д я щ е е с нами и на наших глазах. Правду сказать, у меня как-то никогда не хватало на это энтузиазма, что крайне, до слез порой, осложняло мою творческую биографию, но умеренность и воздержание мои объяснялись не фрондой или злым умыслом, а просто непониманием - из чего готовится сей продукт, - из дуба, железа или резины. Весельчак ли это, от юмора и мудрости по любому поводу, в том числе сомнительному, провозглашающему удалое у р а, ванька ли встанька, на всех крутых поворотах недавней действительности сохраняющий оптимизм, здоровье и устойчивость, образец ли христианского добролюбия и незлобливости, приемлющий все на свете, даже лагеря и страшные бессонные ночи конца тридцатых годов! Видимо от художника требовался кибернетический автомат, бесполый и безличный без ошибок, потому что без адреса и даты, программированный на высшую степень благонадежности, нечто вроде мифического р а б о ч е г о В а с и л и я, под разными псевдонимами бытующих почти во всех, удостоенных высшей ласки, произведениях".11 (Разрядка писателя).

Как видим, начав с положительного героя, наш классик с ироничной усмешкой прошелся по всей литературе, не забыв при этом упомянуть лагеря и страшные бессонные ночи конца тридцатых годов!" Сегодня мы знаем, как он вел себя и как переделывал некоторые свои сочинения (роман "Вор") на новый лад, согласно изменившейся политической конъюнктуре. А "Пирамида"? Такое впечатление, что писатель весь свой век боялся быть искренним и правдивым.