Отвратителен показался мне этот мир мерзопакостный, и погрузился я в раскаяние. Решил я искупить свои грехи: поселиться здесь, в лесной глуши, стать отшельником и во имя чудесного спасения вести жизнь аскета.
Недолго бродил я в чаще, пока нашел ручей с великолепной свежей водой. Огромный столетний дуб раскинулся над ручьем, и дупло в нем было вполне достаточное для того, чтобы человеку поместиться. Из мхов и травы соорудил я и ложе.
И насчет пищи для отшельника позаботился господь. Орехов простых да земляных полным-полно, да и грибов в избытке. Дикие пчелы дарят отшельнику мед, а начнут опадать дикие яблоки, так и вовсе изобилие снизойдет.
Меж двух больших камней соорудил я крест из крепких сучьев и молился пред ним утром, в полдень и вечером. Ежедневно долго бродил по лесу, собирая всякие припасы на зиму. В результате накопил я в своем дупле множество сушеных плодов, орехов и земляных груш. К великой моей радости, близ верхушки дуба обосновались лесные пчелы. Вот и сладость отшельнику. На берегу ручья нашел я кустарник с малиной и готовил повидло, которое хранил в тщательно отделанных туесках из сосновой коры. Святой обет предписывал мне жить тем, что бог ниспошлет, и не бросать отшельнической жизни. Одна только мысль меня тревожила: согласно пророчеству Мады мое покаяние должно продолжаться до первого доброго деяния, за которое мне скажут «да вознаградит тебя господь». Но если я проведу всю жизнь у ручья и ни одна душа про меня не узнает, как смогу я сотворить благое дело и заслужить отпущение грехов. Значит, надо, не покидая стези одиночества, дать знать людям о своем существовании.
Я нашел два широких плоских грифельных камня, привязал их друг подле друга к суку ремешками из липовой коры; третий камень служил языком сему первобытному колоколу. Звонил я на дню трижды: утром, в полдень и вечером. Гул разносился далеко — если где-нибудь в округе живут люди, они непременно услышат звук колокола из чащи лесной.
Вот я и надеялся, что вскорости пожалует ко мне какой-нибудь благочестивый гость за духовным утешением и отеческими советами, и если хоть один из них пойдет ему на пользу, то страждущий не откажет мне в долгожданном благословении. Ну и кроме того: как прознают окрестные жители про истового отшельника в чащобе глухой, не преминут снабдить его съестными припасами.
Но понапрасну звонил колокол трижды в день: никто ко мне не наведывался, лишь косули, спешившие к ручью на водопой, да подкарауливающие их дикие коты. Не раз избавлял я серну от смертельной опасности из когтей злобных хищников, жаль только, что звери неразумные не умели благодарить за помощь.
Но вот однажды поздней осенью собирал я папоротник и мох для утепления ложа моего в предвестии зимних холодов (дверь, способную защитить мое обиталище от снежных заносов, я смастерил из дрока), так вот, воротился я домой, бросил на землю охапку травы, заглянул в кладовую, дабы подкрепить утомленное тело, и что же я увидел? Ничего! Мои припасы были опустошены, подчистую. От земляных орехов и шелухи не осталось, а от лесных — лишь куча скорлупы, туески валяются опрокинутые, и теперь даже не угадать, что в них было. Соты исчезли, а с ними и надежда на мед, что должен был бы до весны восстанавливать мои силы: растревоженный пчелиный рой жужжал в улье.
Я едва успел удержать готовое сорваться выразительное, смачное проклятье и тут же воздал себе по заслугам.
Эх ты, подвижник, анахорет! Так взъярился из-за ничтожных благ земных! Расхвастался своей запасливостью, возомнил себя хозяином в лесу, одному себе хотел заграбастать то, что принадлежит всем живым существам. Молиться ты сюда пришел, молиться! Отшельнику не пристало заботиться о пище земной, воля господа верующих кормить, а дело отшельника бога хвалить и грехи людские замаливать. Вот и ниспослана тебе кара!.. Впрочем, как знать, может, этот тяжкий искус обернется для тебя спасением души. Вспомни, что тебе пророчено: должен ты каяться так долго, пока не поможешь кому-нибудь истинно и действенно, пока не скажет он «да вознаградит тебя господь». Подумай, ведь только вконец изголодавшийся человек мог так опустошить твою кладовую. И какое счастье, если запасы твои поддержали его истощенную плоть. Ведь для неведомого страдальца это великое благодеяние. И конечно же, он скажет: возблагодари господь того, кто запас все эти блага. Возможно, посетил тебя великий святой. Возможно, сам святой Петр — я слышал о нем аналогичную легенду: безвестным странником забрел он к бедняку и съел все его зимние припасы. А что, если эта легенда сейчас увидела свет во втором издании? Дождись ее завершения. Увидит неизвестный, что ты примирился с ограблением, завтра явится снова, наполнит твое дупло всяческой дорогой снедью, чтоб не терпел ты ни в чем нужды, а заодно и пропуск вручит: входи во врата царствия небесного, когда пожелаешь.
Словом, утешил я себя настолько, что мирно прозвонил к вечерне, вволю напился водой из ручья, пытаясь заглушить голод, и улегся на постель из папоротника и травы: всю ночь грезилась мне летающая ветчина и подобные ангельские видения.
Под утро я вновь ударил в колокол и поспешил прочь, дабы не смущать своим присутствием незнакомца в подготовке сюрпризов. Целый день шлялся я по лесу и долго торговался в сердце своем: что наиполезнейшего пожелать от щедрот неведомого благодеятеля? Вдовий кувшин, где масло не иссякает? Кадку, в которой мука не истощается? Вóрона, что дважды в день прилетал с хлебом к пророку Илии? Превосходно высушенную саранчу со стола Иоанна Крестителя?
Меж тем наткнулся я на кучу буковых орешков. Так и подмывало меня оставить их нетронутыми. Разве нуждаюсь я в пище, коли меня взял под свое надежное покровительство неизвестный гость? Тем не менее мешок свой я наполнил. Не пристало нищему пренебрегать милостыней. Под вечер побрел я к своему обиталищу.
Поскольку я припозднился, то первым делом прозвонил к вечерне. Взял четки, мною собственноручно изготовленные из чернильных орешков, и сотворил молитву. Лишь затем направился я к дуплу.
На шорох моих шагов загудел изнутри глубокий бас.
— Это он! — воскликнул я с ликованием. — Ожидает меня и приветствует. Судя по голосу, человек необычный!
На коленях пополз я к месту, которое небесный посланец избрал для чуда своего, и смиренно сунул голову.
Да так же быстро и отдернул ее. Вскочил с колен, пожелав своему гостю все громы и молнии на его бездушную голову. Ибо дупло мое целиком заполнил своей персоной огромный бурый медведь. Он лежал, положив голову на лапы, и рычал, недовольный моим появлением. Вот он — неизвестный посланник! Вчера сожрал весь мой провиант, а сегодня и вовсе поселился на зимней квартире!
