Читаем без скачивания Москва - Варшава (Богомол - 5) - Алексей Биргер

Правда, теперь полиции известен её адрес и, если они сумеют каким-то образом проникнуть в базы данных парижской полиции...

Даже если сумеют, поиск займет у них несколько дней. А у них, похоже, каждая минута на счету.

Но почему?.. Что им от неё надо?

Запугать, а не убить, да. И...

...И вынудить её сыграть против Повара, если хочет остаться в живых. Все другие объяснения выглядели в большей или меньшей степени натянутыми.

Они нагло и грубо продемонстрировали ей свою силу, стараясь показать, насколько они всеприсущи и всеведущи, насколько им нечего бояться. Но значит ли это, что они действительно всеприсущи и всеведущи? Не попытались ли взять её, грубо говоря, "на понт", выжав максимум из розыгрыша тех карт, которые у них имелись?

Правда, сейчас им известно достаточно, чтобы и в Париже её найти. Выходит, из Парижа нужно линять.

Но сперва нужно проверить, связана охота за ней со смертью этого Янчаускаса или нет. И, в зависимости от ответа, строить дальнейшие планы.

Допустим, возле офиса Янчаускаса кто-то сядет ей на хвост... И что?

Возможно, это и к лучшему. Тогда она точно будет знать, что происходит, а уж от хвоста она всегда сумеет оторваться. На сей раз отнесясь к противнику на полный серьез и не совершая тех ошибок, которые совершила в Риме.

Так, пришло ей на ум сравнение, вызывают огонь на себя, чтобы определить огневые точки противника и уничтожить их мощнейшим ответным залпом.

Эти типы из "Ястреба" так и не смогли полностью прочухать, на какого противника поперли.

И, в конце-то концов, у неё всегда есть возможность натравить на них полицию, ловко внушив полицейским мысль, что именно эти русские, сейчас ошивающиеся по Парижу, причастны к убийству в Риме некоего Натрыгина...

А вот и нужный квартал, вот и нужный дом...

Почти напротив этого дома она углядела бистро - и завернула туда.

- Добрый день! - обратилась она к владельцу бистро, стоявшему за стойкой. - Вы знаете, у меня к вам несколько неожиданный вопрос...

- Да, мадам? - он улыбался ей. Красота - великая сила!

- Вы, случаем, не знали Гитиса Янчаускаса, владельца продюсерской фирмы в доме напротив?

- Как же, знал! Он и сиживал здесь, и иногда заказывал обеды прямо в контору... А что? Он ведь погиб, бедняга...

- Да, мне это известно, - кивнула она. - И я... Понимаете, я актриса, он написал мне, в Канаду, что может устроить меня на роль. Собственно, все было практически согласовано, он даже деньги на дорогу мне перевел, авансом... И вот, приехав, я узнаю, что он погиб... И теперь я в легкой растерянности. Перешли к кому-нибудь его дела или нет? Имеет мне смысл подниматься в офис? А вдруг там до сих пор работает полиция? Я, конечно, ни в чем не виновата, но, знаете, одна мысль об объяснениях с полицией... Дрожь берет. Понимаю, что глупо, но с детства до смерти боюсь любых представителей закона и стараюсь их избегать.

Владелец бистро покачал головой, продолжая дружелюбно улыбаться ей.

- Вполне понимаю, мадам. Нет, полиции там нет. Она как приехала, так и уехала, лишь для виду проглядев его бумаги. Ведь он погиб в результате несчастного случая, и не в Париже, а где-то чуть не на краю света. Вместе со своей любовницей, понимаете. Замужней женщиной. И очень красивой, как сказали. Вот не повезло голубкам! Но и ловить вам в офисе нечего. Офис пуст и заперт. Его, наверно, сдадут в аренду какой-нибудь другой фирме, а бумаги и личное имущество этого литовца опечатаны и убраны, на случай, если объявятся наследники или правопреемники.

- Правопреемники и интересуют меня больше всего, - сказала она.

- Тогда, мадам... - он чуть призадумался. - Шанс, конечно, минимальный, но вдруг вы найдете кого-нибудь по одному из его частных адресов?

- По одному из?..

Владелец бистро ухмыльнулся.

- Кроме основной, он, оказывается, снимал и вторую квартирку, о которой никто не знал и не ведал. Так бы и не проведали, если бы полиция, разбирая его бумаги, не наткнулась на договор о найме квартиры. Полицейский инспектор заглядывает ко мне выпить рюмочку, он и рассказал, поскольку никакой тайны в этом уже не было. Квартиру мсье Гитис снял на другое имя, но консьержка опознала его по фотографии - да, сказала, это он самый, мсье... как же он там назвался? Не помню! Тоже каким-то литовским именем, но не своим. Инспектор сказал, что там, напротив музея Родена, у него было настоящее любовное гнездышко, все устроено как раз для свиданий. Понятно, почему на его основной квартире, которую он под собственным именем снимал, эту красавицу-полячку в глаза никогда не видели! Вот так. Прямо любовная драма, хоть про неё саму фильм снимай, да?

Она кивнула.

- Я была бы не прочь сыграть в таком фильме. Туда бы ещё тайных злодеев подбавить - и все зрители рыдали бы. Мечта актрисы!

- Вот, вот, - ещё энергичней закивал владелец бистро. - Похоже, полиция тоже подумывала, не обошлось ли без тайных злодеев, поэтому так все и проверяла, и все бумаги господина Янчаускаса переворошила. Но, в итоге, убедились они, что там ничем другим, кроме несчастного случая, и не пахнет.

- Что ж, спасибо вам, - сказала она. - попробую найти какие-нибудь концы.

Покинув бистро, она прошла пешком несколько кварталов, чтобы убедиться, что к ней никто не прилепился. Нет, все чисто.

Было о чем подумать. Даже владелец бистро отметил, что полиция сперва слишком уж активно интересовалась этим делом. Почему? Были какие-то дополнительные доказательства двойной жизни Янчаускаса? Или просто проявили похвальное усердие, чтобы наверняка исключить версии убийства и самоубийства?

И почему Янчаускас оставил договор о найме потайной своей квартиры в таком месте, в котором его легко нашла полиция? Случайность или сознательный расчет? Если случайность - то хороший агент таких случайностей не допускает, и тогда получается, никакого отношения Янчаускас к Повару не имел. А если сознательный расчет - то для чего?

Она доехала на метро, до станции "Варенн", а там уж вычислить дом, в котором Гитис Янчаускас снимал свое потайное "любовное гнездышко", и завязать разговор с консьержкой труда не составило. Дом "напротив музея Родена" - напротив или почти напротив главного входа в музей, надо полагать - всего-то два или три дома надо изучить, задав несколько осторожных вопросов...

И вот теперь она стояла в спальне, где протекали самые счастливые минуты влюбленных, и внимательно приглядывалась к обстановке, надеясь обнаружить нечто такое - любую незначащую мелочь, любую не похожую на другие пылинку - что либо окончательно убедило бы её, да, Янчаускас и был тем человеком Повара, который периодически выходил с ней на связь и был её главным контактом во время последней, такой ответственной, операции, либо убедило бы в обратном: Янчаускас и его полячка были просто любовниками, которым не повезло, никакими секретами спецслужб тут и не пахнет.

- Да, очень здесь славно... - пробормотала она.

- А какой вид на Париж, поглядите! - консьержка распахнула окно. Видите? Прямо на старые, самые приятные кварталы.

- Да, да... - она оглядывалась. Опять пришло это ощущение солнечной пустоты, ясной тишины, в которой все люди кажутся светлыми тенями самих себя и где-то в глубине которой таится смерть. Эта смерть даже чудилась на слух: непрерывной, звенящей, очень чистой нотой, бесконечно разнообразной в своем однообразии.

- А вот, пожалуйста, кухня, - провела её консьержка.

Она прошла на кухню - и замерла, остановившись на пороге. Кажется, она нашла то, что искала...

КОНЕЦ ПЕРВОЙ ЧАСТИ

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ТАМ, В ПОЛЯХ, НА ПОГОСТЕ

Terminate torment

Of love unsatisfied

The greater torment

Of love satisfied...

(T. S. Eliot)

(Преходящая пытка

Неутоленной любви

Еще большая пытка

Любви утоленной...

Томас Стернз Элиот.)

Лях из Варшавы

Нам кажет шиш,

Что ж ты, шаршавый,

Под лавкой спишь?

Задай, лаяка,

Варшаве чес!

Хватай, собака,

Голодный пес.

(Денис Давыдов.)

ГЛАВА ПЕРВАЯ

...Я постучался, мне никто не ответил. Я тронул дверь - открыто. И я вошел в номер.

Мой начальник был мертв. Он сидел в кресле, его голова запрокинулась, на журнальном столике перед ним стояла початая бутылка польской водки... Нет, лучше не рассказывать об остальном, о том, в каком виде я его застал.

Вот оно, ещё одно непредвиденное, последнее звено в цепи странных событий - тем более тревожных, что их смысл то и дело ускользал от меня, а иногда вообще они казались бессмысленными, и даже никчемными, и только к концу я начал в них разбираться.

А сначала, сразу по приезде... С самого начала я кожей ощутил, насколько в Варшаве неспокойно, какое напряжение скрывается во всем. Это напряжение угадывалось то в общей хмурости, когда люди хмуро шли по улицам, хмуро стояли в очередях, хмуро перекусывали во время обеденного перерыва, то во внезапной - беспомощной и уязвимой в своей внезапности - веселости, прорывавшейся из вечерних кафе под неоновыми вывесками, когда, казалось, весь город начинал улыбаться, смеяться, щеголять, демонстрируя новые моды, моды глухой уже осени, готовой в любой момент обронить все свое золотое великолепие и... припоминая, какие сравнения приходили мне на ум, я невольно улыбаюсь. Только нервным напряжением, по молодости ощущавшимся особенно остро, можно оправдать тяжеловесное великолепие этих сравнений. Варшавская осень того, тысяча девятьсот восьмидесятого, года виделась мне то купальщицей, готовой обнажиться из роскошных одежд и, с посеревшим от холода телом, отважно вступить в ледяные потоки зимы, то невестой на заклании отвратительного брака с угрюмым гигантом, который в первую же ночь сожжет её холодом в своих объятиях, и тело её станет как хрупкий листок, опаленный морозом и крошащийся от одного прикосновения, то вспоминались гусары, такой же осенью помчавшиеся на танки и этими танками сметенные, и виделся мне почему-то при этом железнодорожный переезд, глухая ночь, лишь на шлагбауме мерцают огоньки, и гусарский полк остановился у переезда и ждет, когда прогрохочет мимо товарный состав, и кто-то поправляет амуницию, а кто-то просто глядит в лужу на глянцево-черной дороге, и в этой луже застыл, чуть серебрясь, облетевший листок, и звезда в ней отражается, звезда, внезапно проглянувшая в просвете туч... Таким бывает пейзаж накануне битвы, думалось мне - последние минуты затишья, уже обещающие и пророчествующие тот пейзаж, который будет после битвы, пейзаж опустошения и уходящих в никуда одиноких судеб...