— Вариант возможный. Я бы даже сказал, что для прошлого единственно возможный. Что-что, а показная пропаганда у фрицев поставлена отлично. Но сегодня, при нашем с вами противнике-разведчике, мне кажется, есть и другой вариант. Следите за мной. Едва наши шоферы и ездовые подались в тыл, убежденные, что им предстоит погрузка — а их именно так и ориентировали, — некто, теперь уже почти точно известный, заставил сигнальщицу из Радова сменить цвет белья. На допросе она призналась, что такой цвет предусмотрен на случай, если от нас начнут грузиться войска. От нас! Но давайте подумаем: какой же это, к черту, разведчик сидит у нас в тылу, если он первые же и довольно наивные сведения о погрузке сразу же принимает за действительность? У него даже в мыслях нет перепроверить данные, уточнить их. Он сразу принимает решение! Вы бы так поступили?
— Нет, разумеется.
— Вот я и думаю, что-то тут нечисто.
— А что ж нечистого?.. Возможно, этого резидента все время бомбардируют приказами установить и проверить отвод наших резервов. Он мечется, ищет, находит, а его ругают. Грозят ему. Так тут, конечно, едва увидев нечто похожее, можно сразу сделать выводы, которые от тебя ждут.
— И я так считаю. Запеленговать этого резидента мы не можем. Очевидно, у него только приемник. Но давайте проследим цепь событий последних дней. На юге готовится наше наступление. Высшее фашистское командование обеспокоено. Оно понимает, что потребуются резервы. И начинает прикидывать, откуда их взять. Эсэсовцы в резерве, давно бездействуют. Встает естественный вопрос: можно ли их снять с этого участка? Однако собака принесла известие — на этом участке солидные резервы и у русских. Вывод: снять эсэсовцев — значит поставить под угрозу этот участок фронта. Надежда: у русских не так уж густо с войсками, и для развития успеха на юге они снимут резервы здесь. Понимаете, они живут этой надеждой, им хочется, чтобы эти резервы ушли. Вот они и теребят своего резидента. И он, наэлектризованный, взвинченный, принимает первые же известия за истину. Все правильно.
— А раз это так, то Матюхин не справился с задачей?
— В каком смысле?
— Эсэсовцы уже снялись или снимаются, а он этого не заметил.
— Мы ведь говорили вчера, что противник перед нами умный. Я думаю, что уход танкистов обставлен очень тонко. Как видите, партизаны тоже ничего не заметили.
— Вы думаете, что футбольный матч рассчитан на партизан и возможных разведчиков?
— Думаю. И вот почему. Как же нужно разрекламировать этот матч, если о нем узнали даже партизаны! Ведь связи у них с этим районом, кроме пешей, нет. Посчитайте. Партизанский разведчик пришел на станцию или в округу. День потерся, нашел своих людей, усек положение — это полдня или ночи. Дорога назад — опять день. Значит, по крайней мере, двое суток. Видите, как давно говорят об этом матче. Причем так легко, что даже партизанские осведомители и те знают. Непростительная беспечность или, наоборот, преднамеренные действия: иметь под боком партизан и сообщать всем и каждому о таком массовом и мирном мероприятии, как матч. Нет, Лебедев, дело не мое, но вам надо думать быстро. Эсэсовцы снимаются или вот-вот снимутся. Как — неизвестно.
— Две новые группы уже ушли.
— Знаю. Но они пока еще подойдут и займутся делом… Давайте сделаем так: я доложу начальству о своих предположениях. То же сделаете и вы. И мы оба по своим линиям поставим в известность вышестоящие штабы. Надеюсь, что те проявят достаточный интерес и подключат дальнюю разведку. Во всяком случае, прозевать ни нам, ни вам такое нельзя — головы снимут.
Так началась вторая тревожная ночь Лебедева. Он докладывал полковнику, потом лично командарму, писал шифровки, принимал их и все время с нетерпением ожидал сигналов из-за линии фронта. В двадцать два часа ему позвонили.
— Замечены две ракеты примерно из того же места, что и прошлой ночью. Первая ракета была зеленой, вторая — красная.
Вторая группа — двадцать два часа и два часа — это было ее время сигналов — приступила к работе и движения у противника не обнаружила.
* * *
Они пошли назад, но новым путем — поближе к тому месту, которое на карте было очерчено синим кружком. Следовало проверить слова Егора Грубого. Матюхин верил ему, но проверить обязан. По дороге он сообщил Сутоцкому и Гафуру о добытых сведениях и о новой задаче — обойти месторасположение эсэсовцев с юга и подойти поближе к железной дороге. Напомнил об особой осторожности и предупредил, что в случае чего хоть один оставшийся в живых должен будет подать сигнал. Новый сигнал — танкисты грузятся.
— Вот и все, товарищи.
— Товарищ командир, — деликатно покашляв, вмешался Грудинин. — Оправляться нужно было бы только в воду. Собаки этакое дело за версту чуют.
— Где ее найдешь, ту воду, — проворчал Сутоцкий.
Вот это ворчание и стало той частичкой, которая наконец довела Андрея до бешенства. Не понимать таких простых вещей! Разведчик называется!
— Сутоцкий, за мной! Грудинин старший в паре с Шарафутдиновым.
Он убыстрил шаг, и, когда от второй пары их отделяло метров сорок, Андрей сказал:
— Вот что, старшина Сутоцкий, ведете вы себя как последняя дешевка. Кто бы я ни был, как бы я неумело ни вел дело, а вести себя так, как вы, подло. Не по отношению ко мне как к товарищу, а к нашему делу.
— Ты чего? — угрожающе понижая голос, спросил Николай. — Опять все заслуги себе взять хочешь? А я чтоб опять при тебе прихлебателем? Да кто тебя спас в прошлый раз? Забыл? На своих хвост поднимаешь?
— Молчать! За спасение спасибо. По гроб не забуду. А сейчас запомните: я — командир. Прекратите болтовню! Вернемся, тогда доложите начальству. И запомните: если еще раз услышу такое, пристрелю. Ты меня знаешь. Все!
Сутоцкий яростно пыхтел, потом немного успокоился.
— Слушай, чего ты? Что я, враг, что ли? Вижу, что не так ведешь себя, вот меня зло и берет.
— Врешь! Если бы ты был такой, как раньше, так ты бы мне все с глазу на глаз сказал, как я тебе сейчас, где я засыпаюсь. Вон Грудинин помогает. А ты? Имей в виду — мое слово свято.
— Подожди, Андрей…
— Хватит Андрея! До возвращения нет Андрея! Есть товарищ младший лейтенант. Почему у тебя такие отношения с Шарафутдиновым?
— Он что? Вам докладывал?
— Отвечайте вы.
— Ну, когда мы лежали в засаде, прошла машина. Легковая. Я попросил — прикрой меня. Я ее подорву и возьму «языка», враз все будет ясно А Шарафутдинов мой приказ не выполнил. Говорит, командарм приказал тихонько и смирненько. Я разозлился, а он мне, старшему, отвечает: «Мне командарм лично приказал, и только он может отменить свой приказ». — «Ну, — говорю, — черт с тобой, я сам ее сейчас резану». Так он на мой автомат навалился. «Стреляй, — говорит, — сначала меня». Ну а машина и проехала. Ушел «язык».
