Я встал и направился к двери, а ноги мои шли легко и свободно. Братья смотрели мне вслед, и я чувствовал на своей спине их тяжелые взгляды.
«Одумайся, Никифор, — сказал старший, — мы даем тебе время до завтрашнего полудня».
Я рассмеялся и вышел.
Я сразу поспешил домой и тут же рассказал обо всем Маричке. Она выслушала меня, и ни одной кровинки не стало в ее лице. А когда я сказал ей о своем ответе братьям, она поцеловала меня, и слезы брызнули из ее прекрасных глаз. «Я знала, что ты не отречешься от меня, милый, — сказала она, — я знала, что нет такой силы, которая нас разлучит. Скажи мне, ты любишь меня, как прежде? Ты веришь мне, как раньше?» Я успокоил ее, как умел, и сказал, что не дам в обиду никому на свете и что пусть она по-прежнему поступает так, как считает нужным. «Милый, — сказала она, — не спрашивай меня сейчас ни о чем. Придет время, и я сама тебе все расскажу. А пока доверься мне без сомнений и знай, что нет для меня на свете ничего дороже тебя и наших малюток!»
Я любил ее и без рассуждений согласился сделать все, как она скажет. Маричка быстро оделась и ушла, велев мне приготовить все необходимое для дальней дороги. Я воин, и долго собираться не в моих правилах. Я укутал вас обоих в медвежьи шкуры и был готов раньше, чем Маричка вернулась. Она приехала в карете, которую сопровождали двое молчаливых всадников, закутанных в черные плащи. Тут Маричка вспомнила, что ей нужно сказать несколько слов молочнику, и побежала через дорогу. Я был вооружен, но сидел в карете, и мне было стыдно, что я не могу ехать верхом, а какие-то незнакомые люди должны защищать меня. Маричка вернулась, и мы помчались, но не успели выехать за городские ворота, как за нами помчалась погоня. Их было человек пять, и будь я способен сидеть в седле, мы втроем — я и мои молчаливые спутники — легко бы отбились. Но я не мог ехать верхом, а карета была тяжела, и скоро стало ясно, что нас догонят. Тогда один из всадников наклонился к окошку кареты и сказал Маричке: «Мы задержим их, а вы поезжайте до установленного места, там смените лошадей и получите новые указания». Он сказал несколько слов кучеру, и мы помчались еще быстрее, а всадники, развернувшись, поехали навстречу погоне. И вдруг наша карета, дрогнув, остановилась. Я выскочил и увидел, что мы стоим на мостике, из которого были вынуты два бревна. Передние колеса кареты проскочили, а задние провалились. Я слышал позади крики и звон оружия — это наши спутники старались не подпустить к нам преследователей. Я видел, как дрогнули губы Марички, и как прижала она вас к себе, и я видел ваши глазенки: вы не плакали, вы лежали тихо, как будто понимали, что происходит что-то очень важное.
Я бросился к кучеру, который пытался подтолкнуть карету сзади.
«Погоняй!» — крикнул я ему и встал на его место.
Он вскочил на козлы и начал нещадно хлестать лошадей, а я встал на колени и, упершись плечами, начал поднимать тяжелую карету. И уже тогда я знал, что ноги мои не выдержат, но я видел перед собой только большие, полные слез глаза Марички и ваши тихие внимательные глазки. Я изо всех сил напрягся и поднял карету. Она рванулась вперед, а я выпрямился и снова, как когда-то, почувствовал, что у меня нет ног. Я стоял и не мог пошевелиться и старался удержать равновесие, неподвижный и прикованный к земле. Карета остановилась, кучер и Маричка бросились ко мне, а я все стоял, чуть пошатываясь, и думал только о том, чтобы не упасть, пока они добегут. Я устоял, но когда они подхватили меня, чтобы помочь дойти, страшная боль молнией ударила в мой позвоночник, и я потерял сознание.
Очнулся я уже здесь, в Горвале, и узнал, что пробыл без памяти пять дней. Ноги мои снова не действовали, но мы были в безопасности. Маричка целовала меня, а вы лежали все в тех же медвежьих шкурах и смеялись.
Потом Маричка рассказала мне все, о чем я не знал.
Когда я лежал в Вильно слабый и умирающий, еще год назад, а никто из лекарей уже не соглашался лечить меня, один из них сказал Маричке: «Твой муж уже наполовину мертв, потому что его здоровая душа не хочет жить в больном теле. Всякое лечение бесполезно, поэтому приготовься к худшему и молись!» Маричка проплакала всю ночь, а утром пришел молочник, который жил напротив и всегда носил нам молоко. Он сказал Маричке прямо и коротко: «Я приведу лекаря, который вылечит твоего мужа, но ты должна принять нашу тайную веру». Маричка сказала, что для нее нет ничего дороже меня, и если действительно найдется человек, который меня спасет, она готова перейти в любую веру. Так в нашем доме появился необычный лекарь, доктор Корнелиус Моркус, который почему- то навещал меня только по ночам. Я выздоровел, а Маричка выполнила обещание. О вере, которую она приняла, я расскажу вам отдельно, а теперь послушайте, что было дальше. Служба новой вере требовала от вашей матери немногого. Она занималась рукоделием, и к ней приходили женщины, чтобы заказать работу. Они приносили ей разные сведения, написанные тайнописью, а Маричка передавала их по утрам молочнику. Благодаря тому, что я рассказал о разговоре с братьями, ей удалось спасти многих единоверцев, а братья мои были посрамлены. Ни один из Маричкиных единоверцев не попал в их руки, а все, кого они схватили, доказали, что обвинение в ереси ошибочно или ложно. Кстати, это был единственный случай, когда дети тайной веры находились в такой опасности, и я невольно оказался человеком, который предупредил их. С тех пор апостолы новой веры позаботились о том, чтобы еще большей тайной окружить всех, кто исповедует учение Схарии, и до сих пор никто из непосвященных не проник в эту тайну. Оба человека, защитившие нас от погони, погибли, и я никогда не узнал их имен, так же как не знала их моя жена. Это были ее безымянные братья, которые пришли на помощь в трудную минуту. Мне очень понравилась эта черта в людях новой веры, но, оставаясь безразличным к ее сущности, я лишь сказал Маричке: «Должно быть, милая, это неплохая вера, раз она дает таких добрых лекарей и таких верных друзей. Однако где мы находимся и что будем делать дальше?» И тут Маричка протягивает мне большую бумагу, в которой написано, что я назначаюсь королевским бобровником в деревню Горваль, и перечислены мои обязанности и привилегии. «Как тебе удалось?» — с изумлением спросил я. Она улыбнулась мне и ответила: «Как видишь, моя вера смогла защитить нас от твоих братьев и дать тебе высокое положение. Никто нас больше не заподозрит ни в чем — ни меня, ни тебя». И действительно, никогда больше братья не вспоминали обо мне, и я знаю, что они давно уже забыли о своих подозрениях, никогда ничего больше не узнав об учении Схарии.
Так я очутился здесь. Наши дела пошли хорошо. Я подружился с боброловами, и они полюбили меня. Мы построили этот дом и первые два года жили счастливо как никогда. Правда, к моим ногам уже не вернулась былая сила, хотя со временем я смог кое- как передвигаться и понял, что надо радоваться даже этому... Но никогда больше не сесть мне самому на коня и не занять боевой позиции с мечом в руке...
