А.
Царское Село, в понедельник вечером 21 июня".
Второе письмо, хотя касается "трио" в целом, адресовано Дарье Федоровне: "Я покорно подчиняюсь упрекам и даже наказаниям, которые Трио соблаговолит на меня наложить. Прошу разрешения прийти, чтобы им подвергнуться сегодня, между одиннадцатью и двеннадцатью часами, так как это единственное время, которым я могу располагать. Только покорно подвергнувшись наказаниям, к которым меня приговорят, я возвышу свой скромный голос, чтобы доказать свою невиновность, и, надеюсь, она окажется настолько очевидной, что справедливость моих любезных судей полностью меня оправдает <...>.
А.
Я вошел бы во двор, если вы позволите.
Каменный остров.
Понедельник вечером. Графине Фикельмон".
Странное чувство испытывал автор этой книги, когда он впервые вчитывался в бледно-голубые листки царских писем. Совсем недавно в Ленинградском русском музее долго стоял он перед моделью памятника Александру I в Таганроге работы знаменитого И. П. Мартоса. Театрального вида самодержец, воин и законодатель с неким свитком в руке -- таким постарался изобразить его скульптор. И вот передо мной его письма, в которых ничего театрального нет. Хорошо знаю, что и речам и писаниям Александра I весьма часто верить нельзя. Но и у самых неискренних людей бывают приступы искренности. Кто знает, быть может, автор голубых писем говорил Долли Фикельмон, ее матери и Екатерине Тизенгаузен то, что он на самом деле думал. Маловероятно, но утверждать, что это не так, я не берусь... Во всяком случае, в письмах внутренняя близость чувствуется со всеми тремя женщинами -- даже с Екатериной Тизенгаузен, которой адресована всего одна короткая, вероятно, прощальная записка: "Для Екатерины. Я очень признателен за любезный подарок и строки, которые вы мне прислали. Поверьте, что мне многого стоило отказаться от [возможности] вас повидать, в особенности когда мы были так близко. Однако важные соображения вменили мне это в обязанность. Прошу вас помнить обо мне,
Сердечный привет матушке".
И все же мне кажется, что ласковые слова, которые царь адресовал "любезному Трио", большое внимание и очень серьезные услуги (если только можно их назвать "услугами"), оказанные им Елизавете Михайловне -- о них речь впереди,-- даже эта малозначительная, но любезная записка к Тизенгаузен,-- все это, в конечном счете, лишь маскировка большого увлечения Александра I Долли Фикельмон. Я уже привел ряд выдержек из писем царя, которые вряд ли можно считать, говоря по-современному, флиртом -- светской игрой в любовь, которой в действительности нет. Объясняя Долли, почему он не может навестить ее в Красном Селе, куда она, не подумав, приехала во время маневров, царь пишет: "По окончании маневров мне нужно уехать, потому что в Царском Селе меня ждут другие занятия. К тому же я вас слишком люблю, чтобы таким образом привлекать к вам все взгляды, что неминуемо случилось бы, если бы я явился здесь, где я и шагу не могу ступить без сопровождения адъютанта, ординарцев и т. д.". "К тому же я вас слишком люблю..." ("D'ailleurs je vous aime trop"). Очень интимные слова, но в этом контексте по-французски их все же нельзя понимать как объяснение в любви. "Je vous aime trop" -- скорее, "я к вам слишком привязан...". Во всяком случае, слова, которые зря не говорят. Они обязывают. И говорит их Александр I по серьезному поводу. Еще в одном письме, во второй или третий раз (последовательность писем определить трудно) он предупреждает Долли, что, во избежание сплетен, ей следует быть сдержаннее: "Вы выбрали очень неудачный день, чтобы приехать сюда, так как в среду я буду отсутствовать -- отправляюсь в Красносельский лагерь {Речь снова идет о больших Красносельских маневрах.}. <...> Но если я могу вам дать совет, будет много лучше, если вы совершите поездку в Царское Село после того, как я побываю в городе. Лагерь тогда уже будет закончен, и я смогу пожить здесь. В ожидании этого не забывайте меня и скажите себе, что я искренне отвечаю вам той же доброй привязанностью, о которой вы мне пишете. Передайте привет Екатерине". Судя по тому, что царь вовсе не упоминает об Елизавете Михайловне, она куда-то уехала, может быть, к матери, Е. И. Кутузовой, которая жила на даче где-то в окрестностях Петербурга. Долли, видимо, осталась одна и решила быть совсем самостоятельной -- съездить в Царское в надежде повидаться -- не знаем, с царицей и царем или только с царем... По-французски такое молодое, немного озорное и неожиданное приключение лучше всего передается словом "escapade", вошедшим и в русский язык. Как и многие чисто французские понятия, точному переводу оно не поддается. Во всяком случае, ничего предосудительного для чести той, которая совершает такое экстравагантное деяние -- "эскападу" -- здесь нет. Но дневника Долли за эти петербургские недели у нас нет, а перечитывая серию писем царя, можно предположить, что эта ее выходка не была первой. Я уже упоминал о том, что жизнь молодой женщины сложилась так, что никакого священного трепета перед особами, которых принято именовать "высокими" и "высочайшими", она не испытывала. С императором всероссийским, конечно, была вежлива -- так же вежлива, как с любым влюбленным в нее офицером или атташе посольства, но, вероятно, не больше... Царь ведь сам при первой же встрече настаивал на том, чтобы с ним обращались как с частным лицом. Долли так с ним и обращалась. Приходилось его величеству не раз извиняться перед восемнадцатилетней графиней (19 лет ей исполнилось 14 октября этого года). Ряд этих извинений, большей частью шуточных, я уже процитировал. Однако среди писем царя есть одно {ИРЛИ.}, которое в виде исключения я привожу полностью. По-видимому, между Александром и Долли произошла более или менее серьезная размолвка -- все из-за той же неосторожной поездки Долли в Царское Село в совсем для этого не подходящее время маневров. В ответ на очень деликатное по форме, но настоятельное по существу напоминание царя о необходимости быть осторожнее графиня, кажется, всерьез обиделась на своего коронованного поклонника. На этот раз он не оправдывается, только просит понять -- и снова довольно настойчиво, что частным лицом он может все же оставаться только до известного предела. В письме нет ни обращения, ни адреса, оно написано частью в третьем лице, но, судя по концовке ("Передайте привет маменьке"), все же обращено в первую очередь к Долли. Вот его текст: "Только в данный момент я освободился, чтобы написать вам эти строки. Итак, я сказал Екатерине, что я ничуть не отношусь к ней с недоверием и что, со своей стороны, я вполне искренне питаю к ней ту же дружбу, что и она ко мне. Что касается Долли, я бы ее спросил, чем я навлек на себя бурю, которая бушует против меня в ее письме? Если бы она лучше меня знала, она бы поняла, что я придаю очень мало цены осуществлению какой бы то ни было власти; что я всегда смотрел на нее как на бремя, которое, однако, долг заставляет меня нести. Так как я никогда не думал расширять эту власть за пределы тех границ, которые она должна иметь, то тем более [я не хотел] стеснять мысль. Когда эта мысль касается меня и притом принадлежит существу столь любезному, как она. Ничуть не думая ее отталкивать, я принимаю с благодарностью все проявления ее интереса. Однако моему характеру и, в особенности, моему возрасту свойственно быть сдержанным и не переступать границ, которые предписывает мое положение. Вот почему Долли ошибается, считая меня несчастным. Я ничуть не несчастен, так как у меня нет никакого желания выйти из того положения, в которое меня поставила власть всемогущего. Когда человек умеет обуздывать свои желания, он кончает тем, что всегда счастлив. Это мой случай. Я счастлив; и, кроме того, я не хотел бы позволить себе ни одного шага вне воли всевышнего. Если вы спокойно и последовательно подумаете над тем, что я вам здесь говорю, это объяснит вам многое, что должно вам казаться во мне странным.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
