Читаем без скачивания Адольф Гитлер. Жизнь под свастикой - Борис Соколов

Заметая следы бессудных казней, Геринг уже 2 июля распорядился сжечь «все дела, связанные с акциями двух последних дней». Геббельс же запретил публиковать в газетах объявления о смерти убитых 30 июня и 1 июля. А 3 июля Гитлер легализовал расправу над штурмовиками, утвердив в рейхстаге специальный закон, звучащий следующим образом: «Меры, принятые для подавления выступлений 30 июня, 1 и 2 июля 1934 года, представлявших собой государственную измену и измену Родине, считать законными как принятые для необходимой обороны государства».

Адъютант Брюкнер представил Гитлеру в качестве доказательств разложения верхушки штурмовиков ресторанные счета, обнаруженные в берлинской штаб-квартире СА. Рем и его друзья оказались тонкими ценителями ресторанной кухни. Среди выписанных ими из-за границы деликатесов были лягушечьи окорочка, птичьи языки, акульи плавники, яйца чаек, а также старые французские вина и лучшие сорта шампанского. У вегетарианца и трезвенника Гитлера подобное гурманство и расточительство вызывало презрение. «Нет, это никакие не революционеры! Для них наша революция слишком пресная!»

13 июля Гитлер в выступлении перед рейхстагом обрушился на покойного Рема за поощрение коррупции и гомосексуализма в своем окружении. Фюрер говорил о деструктивных элементах, которые «стали революционерами, чтобы творить революцию ради революции, видя революцию в качестве перманентного состояния общества». Но революция, как подчеркнул Гитлер, не является для национал-социалистов перманентным состоянием. Он особо отметил: «Если естественному развитию народа насильно создается смертельно опасное препятствие, то искусственно прерванная эволюция может актом насилия опять открыть себе русло свободного, естественного развития. Не может быть... благоприятного развития при помощи периодически повторяющихся бунтов... В государстве есть только один носитель оружия — вермахт, и только один носитель политической воли — это национал-социалистическая партия». Фюрер дал обоснование «ночи длинных ножей»: «Бунты подавляются по извечно одинаковым железным законам. Если кто-нибудь упрекнет меня в том, что мы не провели эти дела через обычные суды, то я могу сказать только одно: в этот час я нес ответственность за судьбу немецкой нации и был в силу этого высшим судьей германского народа!.. Я приказал расстрелять главных виновников этого предательства, и я приказал выжечь каленым железом язвы внутренней заразы вплоть до здоровой ткани... Нация должна знать, что никто не имеет права безнаказанно угрожать ее существованию, а оно гарантируется ее внутренним порядком и безопасностью! И каждый должен навсегда запомнить, что, если он поднимет руку на государство, его неминуемой участью будет смерть».

Как политик Гитлер полностью переиграл как Рема, так и монархистов из окружения Гинденбурга. У вождя штурмовиков вообще не было ни какой-либо оригинальной политической программы, ни ясных представлений, каких именно целей он добивается и какие инструменты надо применить для их достижения. Для штурмовиков и членов НСДАП настоящим вождем был не Рем, а Гитлер. После падения Рема во главе СА был поставлен предатель Лутце, чьи полномочия были значительно ограничены. В частности, он уже не являлся членом кабинета. Роль же штурмовиков свелась, как Гитлер предлагал еще Рему, к допризывной подготовке молодежи и резервистов. СС и СД были выделены из состава штурмовых отрядов. С 1934-го по 1938 год численность СА сократилась с 3 до 1,2 миллиона человек, и никакой политической роли они больше не играли.

Вскоре после убийства Рема Гитлер убеждал Раушнинга: «Я иду своим путем безошибочно и непоколебимо. «Старик» (Гинденбург. — Б. С.) одной ногой в могиле, а эти бандиты создают мне проблемы! В момент, когда вот-вот придется решать, кто же будет преемником рейхспрезидента — я или кто-нибудь другой из этой шайки реакционеров! За одну лишь эту глупость они уже заслужили расстрела. А ведь я много раз повторял им: только неразрывное единство воли способно принести удачу нашему отчаянному предприятию. Кто покинет строй, будет расстрелян! Ведь я же умолял этих людей, десятки, сотни раз говорил им: послушайте меня. Сейчас все идет к тому, что партия сомкнет ряды и обретет единую волю, мне все еще приходится слышать от реакционеров, будто я не умею поддерживать порядок и дисциплину в собственном доме. Я еще должен сносить обвинения в том, что моя партия — очаг строптивости, хуже коммунистов! Я должен допустить, чтоб меня упрекали, будто сейчас все хуже, чем при Брюнинге и Папене! Чтобы они ставили ультиматумы! Эти трусы и жалкие создания! И кому! Мне, мне!

Но они ошибаются. Они полагают, что наступили мои последние дни, но это не так. Все они ошибаются. Они недооценивают меня, потому что я вышел из низов, из «гущи народной», потому что у меня нет образования, потому что я не умею вести себя так, как их воробьиные мозги считают правильным. Если бы я был одним из них, то я бы был в их глазах великим деятелем — уже сегодня. Но мне не нужно подтверждения моего исторического величия с их стороны. Строптивость СА лишила меня многих козырей, но у меня в руках еще есть другие. И я не привык медлить с принятием решительных мер, если у меня что-то срывается. Эти люди думают «честно» добраться до власти. Но у них ничего не получится. Они не смогут обойтись без меня, когда «старик» умрет. Они хотят поставить на его место регента — известно какого. Но для этого им нужно мое согласие. А я им его не дам. Народ не испытывает потребности в монархии Гогенцоллернов. Только я могу внушить массам, что монархия необходима. Только мне они поверят. Но я не стану этого делать. Это просто не приходит им в голову, этим жалким зазнайкам, этим чиновничьим и служилым душонкам. Вы заметили, как они дрожат, когда им приходится беседовать со мной лицом к лицу? Я не укладываюсь в их концепцию. Они думали, что я не решусь, что я слишком труслив. Они уже воображали, что я попался в их сети. Они считали, что я — всего лишь орудие в их руках, и насмехались за моей спиной: у него, мол, больше нет никакой власти. Они полагали, что я потерял свою партию. Я долго смотрел на это — и наконец ударил их по рукам так, что они надолго запомнили этот удар. Все, что я потерял из-за суда над штурмовиками, я наверстаю во время процесса над этими светскими шулерами и профессиональными игроками — я имею в виду Шлейхера и его шайку.

Если сегодня я позову народ — он пойдет за мной. Если я обращусь к партии, она останется стеной, крепкой, как никогда. Им не удалось расколоть мою партию. Я уничтожил атамана-мятежника и всех кандидатов в атаманы, которые прятались в засаде. Они хотели столкнуть лбами партию и меня, чтобы сделать меня безвольным орудием в своих руках. Но вот я снова поднялся, еще сильней, чем прежде. Выходите вперед, господа Па-пен и Гугенберг! Я готов начать следующий раунд».

Следующий раунд заключался в окончательном устранении с политической арены правоконсервативных политических сил и создании гарантии того, что полномочия Гинденбурга после его смерти перейдут к фюреру. С этой задачей Гитлер справился легко. Ведь ни в окружении Гинденбурга, также как ни у Гугенберга, ни у Папена не было на примете сколько-нибудь популярного консервативного политика, способного соперничать с Гитлером. Члены семьи Гогенцоллерн не пользовались доверием народа, и реставрация монархии для кого-то осталась несбыточной мечтой. Альтернативы Гитлеру в качестве преемника Гинденбурга не было, и, когда в августе 1934 года престарелый фельдмаршал отошел в мир иной, вопрос о его преемнике решался однозначно. Его сын Оскар, выступая 18 августа по радио, заявил: «Мой навеки ушедший от нас отец сам видел в Адольфе Гитлере своего прямого наследника как верховного главу Германского Рейха». О том же писал Гинденбург и в своем политическом завещании. А на похоронах Гинденбурга в Танненберге у памятника Победы Гитлер завершил свою речь словами: «Почивший полководец, войди в Валгаллу!»

19 августа 1934 года в Германии прошел референдум, на котором 85 процентов немцев проголосовали за совмещение Гитлером постов президента и канцлера. При нацистском режиме это был последний случай, когда голосование было не единогласным. В дальнейшем пропаганда и тотальный контроль над жизнью граждан исключили всякую возможность открытого проявления оппозиционности.

К тому времени ни у кого не было никаких шансов конкурировать с Гитлером на политической арене. И полиция, и средства массовой информации находились под контролем нацистов. Даже завуалированная критика фюрера, как показал пример с марбургской речью Папена, в принципе не могла быть доведена до широких масс. И Папен, и Гугенберг уступили Гитлеру без борьбы. Гутенберг после роспуска своей партии эмигрировал. Папен, подвергшийся аресту в «ночь длинных ножей», вскоре был освобожден, примирился с Гитлером и вплоть до сентября 1934 года оставался вице-канцлером, а потом мирно спланировал в МИД, где занимал должности посла в Австрии, а потом в Турции. А генерал Бломберг сразу же привел весь личный состав рейхсвера к присяге на верность фюреру.