памяти»), о душевном хамстве («Странное пятно на потолке» и «Далекая Шура»). В одном случае сохранить эту интонацию помогает Драгунскому присутствие в рассказе хороших, обиженных людей, которых он любит и за честь которых борется оружием насмешки и сарказма, в другом — сама правда жизни, которую попирают дурные, низкие люди.
Как многообразен был Драгунский, и до чего же он цельный человек! Я помню его на эстраде, в кино, на театральной сцене и просто в жизни. Всюду он был равен себе: добрый и насмешливый, растроганный и негодующий, непримиримый к пошлости, фразерству, жизнелюбивый до какой-то даже алчности, как человек Возрождения, не знавший удержу в пирах духа и в пирах плоти. Он умел получать радость: от весеннего солнечного дня, от хрусткого яблока, от рюмки холодной водки, от присутствия красивой женщины, от дружеского разговора — кто еще умел так ценить золото человеческого общения, как Драгунский?! От работы, которую делал легко, бодро, без тяжелого пота тугодумия. И главное — он во всем был артистичен.
Он на сцене был до предела естественен, чем сразу брал зрителей. Этот тучный человек легко, изящно двигался, он бурлил и рокотал, как горный поток, отзывался на все творящееся вокруг, не терпел пустых, незаполненных минут, охотнее всего создавал праздник, если же тебе было грустно, больно — становился нежным, внимательным, бесконечно терпеливым. Но при малейшей возможности старался вызвать улыбку. В Первой градской больнице до сих пор с почтительным удивлением вспоминают, как звучал смех в палате Михаила Светлова, умирающего от рака. Драгунский сидел у постели Светлова, и оба острили напропалую, и оба хохотали: Светлов, отсчитывающий свои последние дни, и его друг, чье внутреннее лицо плакало. Оба были сильными людьми.
Как жаль, что Драгунский не успел написать воспоминаний. Он умел быстро и накоротко сходиться с людьми, и люди охотно ему открывались. У него было множество друзей: именитых и безымянных, глубокомысленных и дивно беспечных, созидателей и бродяг, гамлетов и дон-жуанов. Общим в них было одно — оригинальность, самобытность, умение сохранить свою личность при всех испытаниях и переменах. Таким был и сам Драгунский.
Но зачем жалеть о том, что не сделано, когда сделано так много!
Я уже говорил о том, как любит Драгунский детей. И тут он не боится патетики. Клоун Ветров исповедует веру, возносящую его профессию в ранг высокого служения самым гуманным целям времени. Клоун Ветров посвятил свое искусство детям и страстно хочет, чтобы они жили в добром, спокойном и веселом мире: «Я не знаю, что мне сделать, чтобы спасти детей. Я могу обнять их всех и закрыть своим телом. Дети должны жить, они должны радоваться. У них есть враги, это чудовищно, но это так. Но у них есть и друзья, и я один из них. И я должен ежедневно доставлять радость детям. Смех — это радость. Я даю его двумя руками. Карманы моих клоунских штанов набиты смехом. Я выхожу на утренник, я иду на манеж, как идут на пост. Ни одного дня без работы для детей. Ни одного ребенка без радости, это понимаю не только я. Слушайте, люди, кто чем может — заслоняйте детей. Спешите приносить радость детям, друзья мои!»
Но Драгунскому — Ветрову этого мало. И вновь, с еще большей силой произносит он свой символ веры, звучащий как заклятье:
«Сегодня и ежедневно идет представление на выпуклом манеже земли и не нужно мрачных военных интермедий! Дети любят смеяться, и мы должны защищать детей! Пусть Сегодня и Ежедневно вертится эта удивительная кавалькада радости, труда и счастья жизни. Мы идем впереди со своими свистульками и хлопушками, мы паяцы и увеселители. Но тревога все еще живет в нашем сердце, и сквозь музыку и песни мы кричим всему миру очень важные и серьезные слова:
«ЗАЩИЩАЙТЕ ДЕТЕЙ! ЗАЩИЩАЙТЕ ДЕТЕЙ! СЕГОДНЯ И ЕЖЕДНЕВНО!»
Я пишу вслед за Драгунским эти прекрасные слова, и слезы закипают в горле. Какой же он был высокий человек, этот неуемный весельчак, как серьезно и ответственно жил!
Друг мой милый, вот и завершилось наше короткое свидание. Но мы не расстанемся. Сколько бы мне не осталось жить, я всегда буду помнить тебя, плакать по тебе и смеяться по тебе — прости за этот чудовищный оборот, но не знаю, как сказать иначе.
Буду плакать, потому что превосходные твои повести и рассказы, такие талантливые и наполненные тобой, твоей интонацией, твоим умом, твоим теплом, все-таки не могут заменить тебя живого. Буду смеяться, потому что ты всегда был радостью, даже в самом тусклом дне находил голубой и солнечный просвет и подаренная тобой радость всегда со мной. Сегодня и Ежедневно!»
В 1971 году вышла книжка «На Садовой большое движение». Книга была прекрасно издана, оформлял эту книгу художник В. Лосин. Потом именно этот сборник переводился на многие языки.
Осенью 1971 года в Москву приехала японская переводчица, владелица издательства в Токио, Миакава-сан. Она решила выпустить сборник рассказов Драгунского для японских детей.
Дело в том, что года за три до ее приезда четыре Витиных рассказа были напечатаны в японском журнале для детей, и были очень хорошие рецензии.
И вот однажды Миакава-сан в сопровождении художественного редактора издательства «Малыш» и переводчицы навестила нас на Каретном. На память осталась фотография об ее посещении. К великому сожалению, книжка вышла, когда Вити уже не было на свете. Книжка великолепная, просто чудо книгоиздания. В ней была помещена фотография Виктора с Ксюшей и Миакавой-сан. Это было неожиданно и приятно.
К этой книге Виктор написал предисловие для японских детей:
«Я родился довольно давно и довольно далеко от того места, где живу сейчас, можно сказать, даже — в другой части света.
В детстве я любил драться и никогда не давал себя в обиду. Как вы понимаете, моим героем был Том Сойер. В школе я учился, прямо скажем, неважно.
Однажды, когда мне было двенадцать лет, я попал в милицию. А дело было так: я сидел дома и притворялся, что делаю уроки. И вдруг раздался страшный звон. Сквозь стекло в комнату влетел камень…
Нужно ли рассказывать, что через несколько мгновений я схватил пьянчужку, который все время пытался меня укусить, и приволок его в милицию. С тех пор меня полюбили веселые милиционеры.
С самого раннего детства я крепко полюбил цирк и люблю его до сих пор. Я был клоуном.
Кроме цирка я очень люблю маленьких детей. Я пишу о детях и для детей. В этом вся моя жизнь, ее смысл.
Мой
