– Да Шаргай он, – сказал Жека. – Его бабушка Шаргаем называла. Почему вы не верите?
– Я и своим глазам уже не верю, – вздохнула Зойка. – Сама себе дурой кажусь и все равно не верю! Это как… как цирк! Тебе показали полет человека, но люди не летают, и весь сказ!
Вот и пойми эту Зойку. Призрачный поезд ей по барабану: зажмурилась, переждала и забыла. Что собственный дядя перекидывается в волка, и вовсе обычное дело. А собака с неправильной кличкой для нее почему-то кошмар.
– Не парься, Зой, – сказал я. – Мало ли кто мог назвать пса Шаргаем! Горожанин какой-нибудь, который ни в богов, ни в чертей не верит… А Шаргай потерялся на охоте. Он потому и приблудился к нам, что бегал без хозяина.
Зойка покачала головой:
– Ты не понимаешь, что говоришь. Городские собаки в ошейнике росли, у них всегда след на холке. А этот – деревенский, полудикий. Летом такие неделями живут в тайге, сами себе добывают пропитание. Хозяева их и не кормят… Тайга для него второй дом. Ты потеряешься дома между кухней и ванной?.. То-то!.. А сезон охоты, кстати, откроется только в августе – сперва на медведя, потом на птицу…
– Не приблудился, а бабушка дала! – запоздало вставил Жека.
– Вот! – подхватил я. – Бабушка, шаманка. Конечно, не та, что с портрета, а просто похожая. Зой, ЭТО ЕЕ ДЕЛО, КАК НАЗВАТЬ СОБАКУ! Ты не можешь знать, что на уме у шаманки!
Зойка насупилась:
– Шаманы хранят традиции! Что нельзя простому буряту, то шаману тем более нельзя… И если была шаманка… – Зойкин голос упал до шепота. – И если она, несмотря ни на что, назвала пса Шаргаем… Значит… Значит… – еле слышно прошелестела она и совсем замолчала.
Мы с братом переглянулись, не веря, что у поганого языка села батарейка. Подождали. Зойка только по-рыбьи шевелила губами.
– Значит, шаманка тебя не спросила, как собаку назвать! – бестактно закончил Жека.
Глава XXI. Заклятие ведьмака
Так мы и не узнали, что хотела сказать Зойка. Спрашивали-спрашивали – Жека даже орал ей в уши, – но Зойка только отворачивалась. Мы и отстали. По правде говоря, нас этот Шаргай-нойон интересовал куда меньше, чем Шаргай с хвостом. Чужое божество – да их даже тетя Света не всех знает!
А скоро нам стало и вовсе не до собачьей клички. Потому что в музее началось такое!
До сих пор жалею, что не видел это шоу с самого начала. Зато слышал: у тети Светы же голосина! Командный, стрельбу перекрикивать. Мы на кухне ждали, когда закипит чайник. И вдруг откуда-то как рявкнет:
– Прекратить!
Зойка просыпала заварку.
Жека выдернул палец из носа.
Гражданин Собакин подавился колбасой.
Мне и то захотелось немедленно что-нибудь прекратить, хотя ничего особенного я не делал.
– Это в музее, – сказала Зойка. – Здесь такая слышимость, как в рояле сидим. Дом же деревянный.
– Посмотрим? – предложил я.
– Нечего там смотреть: Светлана Владимировна экскурсантов строит. Без нас обойде…
– Встаньте сейчас же! – крикнула тетя Света.
Я решил, что без меня точно не «обойде». Вообще, Зойка права: тетя и без посторонней помощи могла бы навалять целому автобусу экскурсантов. Но сейчас ее голос звучал без обычной уверенности. Хотелось посмотреть на человека, заставившего растеряться несгибаемую десантницу.
По лестнице из мансарды я ссыпался, как подводник при срочном погружении, и помчался по залам. Стекла в витринах опасно дребезжали от моего топота. Пришлось сбросить скорость, а то еще разобьются.
Тем временем у тети Светы творилось что-то невообразимое. Два раза она выкрикнула «Встаньте!», а потом сразу: «Не прикасайтесь ко мне!» и «Кто вы такой?!» Получалось, что хулиган расселся в музейном кресле и к тете пристает, а она ругается, но почему-то не отходит и вроде даже не прочь познакомиться.
В «Кабинете купца» дежурила Таня, которая вчера вязала ботиночки для нашей Ленки. Сейчас пакет с раскатившимися клубками валялся на полу, а сама рукодельница, забыв обо всем, подглядывала у двери в соседний зал.
– Кто там? – спросил я.
– Не поверишь… Синьор Помидор! – И Таня приоткрыла дверь пошире, чтобы обоим было видно.
Да, это был Синьор Помидор, к тому же обращенный в вампиры: багровые щеки-подушки клонили голову книзу, лысина потно блестела, с раздутых губищ, похожих на сардельки, тянулись нити кровавой слюны… Скорятин. Стоя на коленях, он бойко ползал за тетей Светой и двумя руками, как хлеб-соль, протягивал маленький серебристый кейс. Десантная тетя прятала руки за спину, словно первоклассница, которой суют лягуху. Синьор Помидор норовил загнать ее в угол, тетя Света пятилась и ускользала.
– Отстаньте… Что вам нужно?! – бормотала она потерявшим командную сталь голосом.
Синьор Помидор жалобно плямкал и тпрукал сарделечными губами, подвывая от досады, что его не понимают.
– Это Борис Михайлович, – вмешался я. – Принес украденное.
Тетя всмотрелась, пытаясь узнать старого недруга:
– ЭТО?!
Скорятин издал все утвердительные звуки, доступные его речевому аппарату, и опять сунулся с кейсом, но тетя Света успела отскочить. По ее лицу было ясно, что уж теперь она точно не возьмет из скорятинских рук даже иголки. Одно дело – непонятное ЭТО (может, оно и родилось таким уродом?). И совсем другое – старый знакомый мерзавец, явно подцепивший какую-то заразу. Заразы тетя боялась. Потому что совсем не умела извлекать удовольствие из своих болезней.
Поняв, что кейс всучить не удастся, Скорятин застонал.
– Откройте, – подсказал я.
Жулик протестующе мякнул. Судя по всему, он даже взглянуть не смел на спрятанную в кейсе штуку… Икону, сообразил я. Скорятин же иконы собирает…
– Знаете что, Борис Михайлович? А давайте вызовем вам «Скорую»! – бодренько предложила тетя Света.
Несчастный похититель взвыл и бухнулся ей в ноги, шлепнув щеками об пол. Руки с кейсом он умоляюще протягивал выше головы.
Тетя Света лишь отступила еще на шаг.
Я не забыл, как ломило зубы от музейных шариков, но делать нечего – пошел к Скорятину. Не помирать же человеку, хоть он и жулик.
– Алешка, не смей! – крикнула тетя Света, но я уже взял кейс.
По синьор-помидорной роже похитителя разлилось блаженство. Лысина бледнела на глазах, возвращаясь к нормальному цвету. А мне – ничего. Икона вернулась в музей, и заклятие ведьмака перестало ее охранять.
Я подождал – нет, не болят зубы – и открыл кейс…
Старинные иконы покрыты вместо лака олифой. Поначалу прозрачная, с медовым оттенком, она постепенно темнеет, и лики святых погружаются во мглу веков, как говорит тетя Света экскурсантам. А сказать попросту, иконе словно убавляют яркости, пока не останется черная доска.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
