Я поблагодарил других водителей, с надеждой ожидавших моего решения, и попросил их на всякий случай оставить свои координаты у Изабель. Они разочарованно удалились. Изабель и Роза при виде Азиза заметно похорошели, так что у Найджела, судя по всему, появился сильный конкурент.
Я предложил ему трехмесячный испытательный срок при наличии хороших рекомендаций, а также приличную зарплату и другие условия. Роза заявила, что введет его данные в компьютер, и спросила адрес. Он ответил, что снимает комнату в деревне и сообщит ей позже. Роза на всякий случай сказала ему, где жил Бретт. Может, комната еще свободна. Азиз поблагодарил ее, выслушал, как найти квартиру, и жизнерадостно отбыл, как и приехал, в очень стареньком, но ухоженном маленьком “Пежо”.
Глядя на него, я подумал, можно ли судить о человеке по его машине. Воскресная Нина вполне соответствовала своему “Мерседесу”, а Нина в понедельник – своей старенькой машине. Азиз же казался чересчур сильной личностью для своего “Пежо”. С другой стороны, у меня самого был “Ягуар”, оставшийся с жокейских времен, к которому я был сильно привязан. Я до сих пор ездил на нем на скачки, но по Пиксхиллу разъезжал на своей рабочей лошадке, “Фортраке” с двойным приводом. Наверное, у каждого, подумал я, личность соответствует двум машинам, поэтому любопытно, что бы предпочел Азиз, случись ему выбирать.
По долгу службы я проверил его рекомендации. Гараж в Лондоне, где он работал, сообщал, что дело он знает, но давно уволился. Тренер, чей личный фургон он водил до последнего времени, продал свое дело по финансовым соображениям. Азиз Нейдер работал хорошо и работу потерял вместе со всеми остальными служащими.
Пока я звонил по телефону, прибыли две машины, хоть и не вместе, но с одной целью – побольше разузнать. Из первой выгрузилась пресса в виде длинного и тощего молодого человека с большим носом и блокнотом в руках, из второй – местные ищейки в партикулярном платье, не те, что были накануне. Ни тебе улыбок, ни рукопожатий, минимум слов и сверкание блях. Никто даже не старался быть дружелюбным и пытаться воспользоваться моей помощью. И пресса, и полиция по очереди задали мне бестактные и довольно грубые вопросы и с заметным скептицизмом отнеслись к моим ответам.
Если не считать Сэнди, я не слишком хорошо знал полицейский мир, но вполне достаточно, чтобы сообразить, что им не стоит говорить ни одного лишнего слова, дабы тебя в чем-либо не обвинили, а то потом доказывай, что ты не верблюд. И еще, никогда, ни при каких обстоятельствах нельзя пытаться шутить. Даже с Сэнди. С моей точки зрения, полиция сама была виновата, что люди к ней относились с недоверием, хотя большинство из них были, вне сомнения, прекрасными парнями. Придирчивость являлась их врожденным свойством, без этого они просто не могли функционировать. А из тех людей, что я знал, никто не желал подвергаться таким нападкам, особенно если он ни в чем не виноват.
Газетчик, похоже, видел себя в роли журналиста-следователя калибра “Вашингтон пост”. Забавно было смотреть, как полицейские отделывались от него, чтобы не путался под ногами. Я с удовольствием выслушал их словесную дуэль, после которой раздосадованный молодой человек удалился в свою машину, а полицейские достали свои собственные блокноты.
– Вот что, сэр, – начал один голосом, полным угрозы, – отдайте-ка нам ключи от дома того человека, которого вчера нашли мертвым в смотровой яме, если не возражаете.
Я бы с радостью отдал им ключи Джоггера. Но резкость требования только усилила мой и без того растущий антагонизм и привела к тому, что я решил не помогать им, как собирался и как обязательно бы сделал.
Не говоря ни слова я вернулся в контору. Они потянулись следом, подозрительно наблюдая за мной. Как будто дай мне волю, я бы уничтожил улики. Изабель и Роза с открытыми ртами смотрели на эту процессию. Я не счел нужным их представить.
Двое в штатском остановились около письменного стола. Я выдвинул ящик, достал ключи Джоггера и снял с кольца ключ от дома.
Они молча взяли ключ и спросили, что делал Джоггер на ферме в воскресенье утром. Я ответил, что все мои служащие могут приходить на ферму и уходить оттуда когда им заблагорассудится, включая воскресенье.
Они спросили меня, как у Джоггера было с выпивкой. Я сказал, что пьяным на работу он никогда не приходил. А что он делал в свободное время, его личное дело.
Если Джоггер свалился в яму спьяну, вскрытие это покажет. И без толку тут гадать на кофейной гуще.
Один из двух полицейских, что постарше, спросил, видел ли кто-нибудь, как Джоггер упал в яму. Если и так, я об этом ничего не знаю. А меня самого в тот момент не было? Нет. А приезжал я на ферму в субботу после десяти вечера или в воскресенье? Нет.
Я поинтересовался, зачем они задают подобные вопросы, и, разумеется, получил ответ, что все несчастные случаи обязательно расследуются. Следователю потребуются все ответы во время дознания. Еще он холодно добавил, что зачастую люди скрывают имеющуюся информацию, чтобы не впутываться в судебные дела. Я сдержался и не спросил, кто, по его мнению, в этом виноват.
Разговор продолжался еще несколько минут, не принеся, насколько я мог судить, никаких результатов. Внимательно наблюдая за выражением моего лица, они сообщили, что собираются допросить моих служащих. Я спокойно кивнул, как будто считал это само собой разумеющимся.
Они потребовали у меня список всех водителей, работавших в субботу и воскресенье. Я проводил их к Изабель и попросил ее найти в компьютере и распечатать нужный список, указав время отъезда и прибытия.
Она с отвращением покачала головой.
– Послушай, Фредди, – сказала она. – Мне ужасно жаль, но почему-то я сегодня ничего не могу найти в компьютере. Как только разберусь, в чем дело, сделаю. – Она показала на стопку журналов. – Все данные здесь, надо только напечатать.
– Ладно, – легко согласился я. – Тогда просто напиши фамилии. Старым способом, карандашом или ручкой.
Она послушно переписала фамилии с обложек журналов и подала листок полицейскому, который принял его с каменным лицом. Когда они ушли, Изабель состроила им вслед гримасу – Могли бы и спасибо сказать, хоть у меня и какие-то нелады с компьютером.
