революционер выбелил свои волосы довольно едкой дрянью, делая свою черную шевелюру седой. Неплохой ход, так как щетина на его роже уже лезла наружу седоватая, подходящего колера. Сначала, когда он нашел себе очки, я и так думал, что этого хватит, а теперь, глядя на его перекошенную от потери глаза рожу, понимал, что образ у революционера получился насквозь жалким — мало того, что одноглазый, так еще и видит оставшейся гляделкой типа плохо. Так Крюгер еще себе и трость подобрал, от чего вообще стал неузнаваемым.
Со мной поступили более вдумчиво. Щетина у меня, как у кида, росла довольно медленно, я за несколько месяцев блужданий в глуши отращивал себе столько, сколько у нормального человека образуется за три дня, так что после тщательного бритья, мой короткий ежик волос приобрёл цвет темной меди. Короткая щетка фальшивых усов того же цвета и коричневая нашлепка родимого пятна на висок дополнили картину. Правда, пришлось складывать свою зловещую кожаную униформу в баул, оставив себе только сапоги, но и это неплохо. Туда же, к старрху и коже, пошли сломанные «свибры», которые я надеялся отремонтировать, а взамен Басх нарыл мне старенький револьвер на ременной кобуре. Свиноколы, купленные у кузнеца, я всё-таки сумел присобачить за спину.
Не дав в обиду кота, я поступился Стеллой, с которой Басх сотворил настоящую дичь. По местным меркам, естественно, но тем не менее. Основательно отросшие красные волосы полугоблинши были выкрашены неровно в черный, а затем небрежно обрызганы высветлителем, придавая Заграхорн весьма бунтарский вид даже по меркам Земли. Как будто этого было мало, Крюгер настоял, чтобы она везде таскалась в своем корсете из набора юной шлюшки, хоть и в штанах вполне скромного вида. Вызывающий разврат был дополнен рядом дешевых немаленьких сережек, три с левом ухе и пять в другом, но последнее, несмотря на боль, не вызвало у зеленокожей отторжения, даже понравилось.
Выдавать мы себя решили за родственников. Басх прекрасно подходил по возрасту Стелле в отцы, я со своей молодой мордой вполне смотрелся его сыном, что норовит выглядеть повзрослее, ну а роль молодой оторвы, которую, тем не менее, любят и потакают, отлично подошла нашей недоволшебнице.
— Держи, — решил облагодетельствовать я девчонку, вручая ей круглый длинный футляр с ремнем для ношения наперевес.
— Что это? — взяла она протянутое, тут же накидывая на плечо и жалуясь, — Тяжеловат!
— Сабля, — пожав плечами снял завесу тайны я, — А ты теперь художница. Юная. Так всем и говори. Даже можешь лист бумаги достать, там с десяток есть.
Деревня, возле которой мы сошли с вонючего и обветшалого поезда, была не просто старой, а древней. Вросшие в землю дома с крышами, покрытыми живым дёрном, на которых паслись козы и еще какие-то ловкие мохнатые твари, покосившиеся изгороди, курящие на завалинках старики. Но при всём этом великолепии заброшенного музейного экспоната, сама деревня была удивительно большой. Она раскинулась, занимая всю низину, поросшую вокруг лесом, как бы не на тысячу домов.
— Мы сюда зачем? — решил уточнить этот момент я у бодро шагающего по деревенским говнам Крюгера, — Поселиться, обрасти хозяйством, а затем покорить страну лучшими козами в мире?
— Тьфу на тебя, — с достоинством реагировал одноглазый и очкастый человек, выдирая ногу из особо липкой ямищи, — Мы в гости идём. Ведите себя прилично. Особенно это кота касается. Слышишь, шерстяной? Не вздумай ничего воровать.
Волди в ответ на эту инсинуацию лишь недобро покосился на революционера с видом «А что, тут есть что воровать?». Кот знай себе бежал по краю дороги, травка щекотала ему пузо, хвост стоял трубой. После затхлого вагона, в котором ели, пили, спали, ругались и рассказывали анекдоты плохо и давно помытые люди, здесь ему было прекрасно.
— Городскому парню не так-то легко выйти на деревенских, — тем временем разглагольствовал Басх, попыхивая папироской, — Тем более, что землекопы предпочитают ютиться своими деревушками. Вещи в себе. Земляные мыши. Знаешь, как стать хозяином деревушки, Дрейк? Тупо убей трех самых здоровых мужиков, а потом не давай слабину, общайся с ними ровно и жестко. Всё, тебе подчиняются. Главное — девок не порть и детям ничего не делай. А если к тому же волков там зимой перебьешь или бандюг залетных, так вообще на тебя молиться начнут. Мыши хреновы.
— Не любите вы деревню, — поставила диагноз Стелла, присоединяясь к коту, идущему по обочине.
— А за что их любить? — удивился революционер, — Ты меня слушала плохо. Вон зайди в любой дом, наставь на хозяина свой револьверчик, а потом хоть все лицо ему обоссы, стерпит. Да какой стерпит, утрется, только когда уйдешь! И вот так они все! Кто под аристократами ходит, вообще воли не имеет: оставил хозяин столько, чтобы прожить, да раз год на ярмарку скататься: слава ему! Добрый! Заботливый! Тьфу!
Угу. А нашему Басху такое не пассионарное поведение народа — как серпом по яйцам. Только вот деревни — это прекрасный источник мяса, молока, круп и молодых дурных парней, которых можно довольно быстро обучить стрелять из ружья и колоть штыком, чем обычно и пользуется любое уважающее себя государство. И не только оно.
Нужный нам дом был почти утоплен в холм, а камни его покрывала плесень и древность. Внутри сидел неплохо откормленный пожилой мужик с лицом, полным умеренной важности, нечёсаной бороды и тревоги.
— С чем пожа…, - начал мужик, привставая, но был молниеносно перебить нетерпеливо перетаптывающимся Михаилом.
— Ты Зарин Шнаппс? — в лоб спросил он замершего на полпути мужика, — Староста?
— Я он и есть! — всё-таки разогнулся дед, оказавшийся с немалым пузом.
— Тогда пошёл нахер отседова, — любезно сообщил Михаил оторопевшему мужику, — только сначала достань нам из подвала Эскиольда.
Выпучив глаза, местный староста испуганной мышью рванул в подвал, задрав массивную деревянную крышку прямо как молодой, а Басх, обведя нас троих ну очень серьезным взглядом своего единственного, да еще и прикрытого очками глаза, вновь попросил вести себя прилично и предусмотрительно, ибо здесь и сейчас будет твориться сугубо тонкая дипломатия. То есть — заткнитесь со скромным видом и дышите через раз.
Это было несложно сделать, так как вслед за выползшим наружу и тут же унесшимся куда-то на свежий воздух старостой из подвала медленно взошёл… эльф. Настоящий эльф. Не такой, как все местные, уже мало где чистокровные эльфы, представляющие из себя тупо человеков с заостренными и чуть вытянутыми кончиками ушей, а высоченный, худой, обряженный в нечто белоснежное и ниспадающее, с симметричным лицом, наполненным даже на мой невзыскательный вкус
