— Если бы ты знал, как я доволен. И тобой. И вами обоими.
— Она рассказала, что у вас с ней был чудесный разговор. Это и помогло ей справиться с собой.
С минуту я молча смотрел в окно на лужайку, где Коринна с помощью кусочка сахара пыталась обучить Бастера какому-то трюку.
— Хорошо бы источник твоей мудрости помог тебе уладить и собственные дела,— произнес я наконец.
— Ну, это особь статья.
— В разговоре со мной Вера выразила надежду, что ты не влюбишься в нее.
Сэм задумчиво посмотрел на меня.
— Почему? А я полагал, это будет ей приятно.
— Видимо, она не хотела бы причинить тебе боль.
— Я не о том: ей приятно, когда англичане относятся к ней как к человеческому существу, а не диковинной экзотической птице. Ведь она, что ни говори, принесла большую жертву: вся ее семья ожесточенно противилась ее браку с белым. Роналд держит ее. в клетке. Разумеется, она обречена.
— Обречена?— Я вздрогнул.— Что ты хочешь сказать?
— Она целиком подчинена власти обстоятельств. Беспомощна. У нее нет достаточно веских причин, чтобы жить — или не жить. Она спокойно принимает все, что ни случится. Легче сказать «да», чем «нет». Очень умна, но воли никакой. Ей бы завести кучу ребятишек. Вот тебе и ответ.
— Что же ей мешает иметь детей?
— Роналд их не любит, у него настоящая детофобия.
Интересно, задумался я, останется ли Вера такой же одинокой, отрезанной от всех окружающих, если ее муж окончательно обоснуется в Замке? Лишь позднее я оценил ловкость, с какой Сэм увел разговор в сторону от его чувств.
Мне очень хотелось знать, что именно написала Коринна в своем письме, но спрашивать я, понятно, не стал. Уроки верховой езды были прекращены — до тех пор пока мы не подыщем какого-нибудь другого инструктора. Полиции все же удалось обнаружить в лесной чащобе ходули и монашеское облачение с капюшоном; ряса была наспех сшита из темной старой дерюжины, ходули сколочены из неструганых деревяшек. Этого явно не хватало для каких-либо определенных выводов. Придя в сознание, Джим подтвердил объяснения Элвина.
Нетерплаш Канторум проявлял уже меньший интерес к недавним событиям, чем к предстоящей Цветочной выставке: с приближением дня ее открытия среди местных жителей все сильнее разгорались страсти, а то и откровенное недовольство. Дженни была включена в состав подготовительного комитета, и я получал полный отчет обо всем происходящем. Вражда между Роналдом Пейстоном и Картами вроде бы прекратилась; во всяком случае, Роналд как председатель комитета часто опирался на мнение Элвина. Окончательно поселившись в Замке, Роналд решил возродить Цветочную выставку: он не жалел денег на ее организацию; она стала важным местным событием, для участия в ней съезжались со всей округи. Жители деревенских коттеджей с особой заботой ухаживали за созревающими плодами, косо поглядывая на сады и огороды соседей. Старший садовник Замка с каждым днем все более походил на начальника генерального штаба перед решающим сражением. По субботам и воскресеньям школьники рыскали по окрестностям в поисках диких цветов. Во всех домах варили джем и готовились печь пироги. Для экспонатов был сооружен большой шатер в саду Замка.
В самый разгар приготовлений к выставке один из приятелей Сэма — он жил в Уэймуте — пригласил нас покататься на яхте. Выехали мы ровно в двенадцать тридцать, оставив дома Бастера: возьми мы его с собой, он, чего доброго, свалился бы в воду или перегрыз какую-нибудь очень важную снасть. Пообедали на борту яхты: она была пришвартована у причала на Ноте, среди сонма самых разнообразных суденышек. Эдвард, как звали Сэмова друга, рассуждал об их сравнительных достоинствах с профессиональной компетентностью, не оцененной, к сожалению, Сэмом, который выражал серьезнейшие сомнения по поводу всей этой затеи. Коринна, напротив, была на седьмом небе, забыла и Берти Карта, и даже лошадей — особенно после того, как, подгоняемая ровным юго-западным бризом, яхта вышла из гавани и Эдвард позволил ей подержать румпель и дал первый урок навигации. Это был видный, приятный в обращении молодой человек, на год моложе Сэма, и по загоревшимся глазам моей милой Дженни я понял, что она впервые задумалась о замужестве Коринны. Моя дочь выглядела в этот день восхитительно хорошенькой, неотразима была и Дженни — беспечная, веселая, с развевающимися на ветру золотыми волосами.
— А что, если ветер стихнет?— допытывался Сэм.
— Не стихнет,— отвечал Эдвард.— Возьми чуть в сторону. Держи по ветру, Коринна,— вот так.
— А если все же стихнет?
— Перейдем на мотор.
— Какая радость — знать, что у нас есть и мотор. А если мотор забарахлит?
— Тогда нас затянет Портленд-Рейс[35], и яхта пойдет ко дну. Плавать ты умеешь?
— Портленд-Плейс?[36]— простодушно переспросил Сэм.— Это там, где Би-Би-Си? Как же там можно утонуть?
— Твой брат неисправим,— сказал Эдвард.
— Он у нас сугубо сухопутный человек. Я помню, как меня впервые вывезли к морю: он только пренебрежительно покосился на волны, повернулся к ним спиной и развернул газету.
— Ничего, ничего, мы выправим курс на другом галсе.
Мы вошли в военно-морскую гавань и сделали несколько кругов, разглядывая два корвета и плавучую базу, которые стояли у причала. Затем прошли две-три мили вдоль побережья на восток и бросили якорь в Рингстедском заливе, чтобы искупаться и выпить по чашечке чая.
Когда, преодолевая свежеющий ветер, который забрасывал бушприт хлопьями пены, мы возвращались обратно в Уэймут, я перехватил взгляд Эдварда, устремленный на Дженни. Еще одно очко в его пользу: яхтсмены, как и все моряки, частенько так увлекаются своим делом, что забывают о пассажирах. Дженни сидела рядом со мной в кокпите, бледная как полотно.
— Тебя укачало, любимая?— шепнул я.
— Море здесь немного неспокойное,— сказал Эдвард.— Ничего, скоро мы окажемся под прикрытием.
— Нет-нет, еще рано причаливать,— запротестовала Дженни.— Странно только, что у меня вдруг начался жуткий озноб. Но и впрямь холодно. Надо бы накинуть свитер.
Нырнув в кабину за свитером, я заметил на стене часы и барометр. Часы показывали 17.12.
Дженни очень быстро оправилась и тоже взялась за румпель, тем временем Сэм со зловещим видом допрашивал хозяина яхты, есть ли на борту тазик или придется травить прямо в шпигат[37].
Мы были в открытом море до шести, затем включили мотор и поднялись по Ноту до нашего причала. Эдвард настойчиво приглашал нас на новую морскую прогулку в самое ближайшее время. Когда он помог Коринне подняться на берег с низкого суденышка, ее глаза сияли, и все время, пока мы ехали домой, она с довольным видом молчала.
Случилось так, что я вошел в дом первый — у нас в сельской местности входные двери не запирают,— и сразу же увидел, что с люстры в холле свисает тельце мертвого Бастера.
Сэм ставил машину в гараж. Дженни и Коринна собирались уже войти, но я остановил их:
— Дженни, дорогая, сходи, пожалуйста, с Коринной в таверну и купи мне сигарет. У меня ни одной не осталось.
Дженни, очевидно, почувствовала необычную настойчивость в моей просьбе, и они с Коринной вышли в проулок.
Через минуту подоспел Сэм — и тоже уставился на щенка. Потрясение было ужасное. Только последний подонок мог убить щенка молодой девушки и повесить его на люстре. Это просто не укладывалось в голове. Даже Сэм, а ему как репортеру пришлось уже видеть двух самоубийц, с таким трудом переводил дух, точно его изо всех сил хватили кулаком в грудь.
— Боже милосердный!— вскричал он.— Какое счастье, что Коринна не успела войти, не то бы она наткнулась прямо на…
Приподнявшись на цыпочки, он отвязал проволоку от люстры. Другой конец проволоки был туго затянут на шее Бастера. Тельце уже остыло.
— Из этой проволоки делают силки для кроликов,— сказал Сэм.
— Послушай, она не должна его видеть. Они вернутся через несколько минут.
Я взял тряпку и стал вытирать пол под люстрой. Я еще не кончил, а Сэм уже исчез с мертвым щенком. В критических обстоятельствах он действует с молниеносной быстротой. Когда Дженни и Коринна возвратились, я сказал им, что пока нас не было, Бас-тер удрал из кухни,— тут я показал на приоткрытое мной в самом низу окно. Сэм, добавил я, отправился его искать.
— Но я готова поклясться, что закрыла перед уходом окно,— промолвила Коринна.
Сэм вернулся через полчаса. Он сказал Коринне, что нашел щенка в четверти мили ниже по склону. Бедняжка сунул голову в старый кроличий силок и задохнулся. Это был щекотливый момент: Коринна, вероятно, знала о миксоматозе[38], но она только проронила:
— Бедный мой лапочка! Это моя вина. Должно быть, я все же оставила окно открытым.
