те, кто вчера целовал мне ноги, надо мной хохочут даже шакалы в горах. Возьми меня, сардар, я буду стрелять их, как собак, я хочу хоронить их безбожную власть.
— Возьму, но не теперь. Сначала собери всех, кто ненавидит нынешние порядки или считает себя обманутым, кто в переменах справедливо видит угрозу истинной вере, нашей свободе и устоям жизни. Вредите властям, где можете, добывайте оружие, заставьте тех, кто работает на дело Апреля, втянуть голову в плечи и замкнуть поганый рот. Не бойтесь отправлять их в ад, но делайте это осторожно. Мой человек скоро найдет тебя. И запомни: какой отряд ты сам создашь, таким будешь командовать. От этого зависит твое положение и оплата.
Красноглазый торопливо закивал.
— Деньги на оружие нужны?
— Деньги всегда нужны, господин. — Красные глазки на безбровом лице алчно сверкнули.
— Я с собой больших денег не вожу. А ты хотя и ограблен, — Кара-хан ухмыльнулся, — но не скупись на святое дело. Трать, сколько потребуется, тебе все вернут.
— Слушаю, господин...
На ближнем от аула перевале остановились. Кара-хан нашел биноклем дом старшины. Просторное подворье полыхало радугой праздничных халатов, ему даже почудились пение дутара и карная, глухие удары бубна и дойры. Оставив двух стражников с доносчиком на перевале, басмачи поскакали к аулу. Приближение всадников не вызвало среди жителей тревоги, вероятно, их приняли за кортеж новых гостей, но, когда с воинственным визгом и стрельбой ворвались в извилистые улочки селения, люди растерялись.
Всадники окружили свадебный дом.
— Мусульмане! — крикнул Кара-хан. — Не бойтесь, мы — воины ислама, те, кто ведет священную войну против кафиров и безбожников. Мы не тронем вас, пусть только выйдут из дома изменившие корану — для справедливого суда.
Дверв запертого дома неожиданно распахнулась, оттуда вытолкнули плачущих женщин, дверь снова плотно затворилась.
— Братья! — раздался из окна сильный молодой голос. — Кланяюсь вам, что пришли ко мне на свадьбу. А теперь уходите: мы как воины встретим тех, кого не звали.
Мрачный бритый басмач навскидку ударил из «буровки» по мелькнувшей в окне фигуре, люди с криком прорвали цепочку всадников, бросились врассыпную. Ответный выстрел сорвал с седла бритого бандита, и остальных всадников словно сдуло на землю — они знали, как стреляют горцы. Залегли в арыках, за камнями и низким дувалом.
— Сдавайся, изменник корана! — снова крикнул Карахан. — Если принародно покаешься и поклянешься вернуться под знамя пророка, которое подняли мы, ты еще можешь спасти свою жизнь.
— Эй, кто там лает так громко на солнечный свет? — долетел из окна насмешливый голос. — Уж не сам ли черный оборотень выполз из смрадного логова и теперь прячется за дувалом? Ну-ка, ты, упырь, вскормленный кровью народа, убийца детей, душитель свободы, торгующий родиной, покажи свою рогатую морду! Я проверю — так ли ты неуязвим, как брешут твои трусливые рабы и купленные псы!
С тех пор как объявил открытую войну революции, Кара-хан сам старался пореже пускать оружие в ход при свидетелях, но теперь, не выдержав, разрядил автомат в окно дома. Пули, брызгая каменной крошкой, с противным визгом разлетались от стены, за дувалом вскрикнула упавшая на землю женщина. Басмачи поддержали огонь главаря, двое, вскочив, попытались приблизиться к дому, но один тут же словно переломился на бегу, другой упал, стал торопливо отползать, дернулся и затих — Кара-хан видел, как чалму его заливает кровь. Каменные стены дома пулей не взять, гранатой издалека не попасть в небольшие окна, единственная глухая стена упиралась в скальный срез — осажденный дом напоминал дот.
— Надо что-то делать, Сулейман, — лежа оборотился главарь к Одноглазому. — Нам долго нельзя задерживаться.
— Хозяин, прикройте меня огнем.
Басмачи открыли бешеную стрельбу по окнам, и Сулейман сделал стремительный бросок к дому, пуля вырвала клок из его халата, он упал под стеной, но тут же поднял голову, пополз, встал, прижимаясь к стене, теперь недоступный для выстрелов осажденных, начал связывать гранаты поясом. Басмачи, держа окна на прицеле, замерли, когда Одноглазый заскользил к ближнему окну вдоль стены. Кара-хан боялся, что из дома выбросят гранату, но гранат у осажденных, очевидно, не было, и, хотя они теперь догадывались, что́ им грозит, нечем оказалось заслонить окошко — даже ковры во время свадьбы вынесли и расстелили в саду. Мелькнула какая-то тряпка, — кажется, пытались загородиться натянутой чалмой, — но ее тут же растерзали пули басмачей. А когда смолкли выстрелы, осаждающие снова замерли: высокий голос муэдзина лился из дома — пел мулла. Он пел о блаженстве смерти и величии праведников, умирающих за справедливость и счастье бедняков, за свободу и равенство людей на земле. Кара-хан оцепенел и затрепетал от прекрасного, сильного голоса, который не мешал ему одновременно слышать и шорох листвы в близком саду, и крик пролетной птицы, и тихий плач женщины, лежащей за дувалом. Вдруг чудовищным показалось, что на этот зов бессмертной веры и надежды, на светлый завет уходящего тем, кто остается, на песню, туманящую глаза невольной слезой, крадется одноглазый безжалостный хищник со смертью в руке...
Взрыв оборвал пение и словно подбросил дом, плоская крыша рухнула, вышибло часть ближней стены, отпрянувшего Сулеймана сбило с ног и накрыло облаком пыли. Осаждающие повскакали, держа наготове оружие, ошалело уставились в растекающееся серое облако — как будто ждали продолжения неслыханной песенной суры.
Пыль медленно оседала, из нее встал Одноглазый, пошатываясь, волоча винтовку, побрел к хозяину. Кара-хан и ближние душманы бросились к пролому в стене. В сумерках каменной пыли увидели под обломками тела двух убитых мужчин; Кара-хан шагнул к ближнему и, откачнувшись, замер. У противоположной стены на полу сидел белобородый человек с молодым лицом в чалме хаджи, густо осыпанной глиной. Халат на груди его набухал красным, но темные глаза без муки, светло и грозно, смотрели в лицо главаря басмачей, а руки еще держали опущенную на колени винтовку. Едва Кара-хан, опомнясь, сделал шаг, руки умирающего шевельнулись, пытаясь поднять оружие, и тогда выстрелы басмачей пригвоздили к стене, распяли на ней непокорного.
Кара-хан круто повернулся, молча пошел к лошади. Ему что-то сказали о трех убитых душманах, он лишь коротко бросил:
— Положите на вьючных лошадей...
Своих убитых засыпали камнями в узкой щели, на склоне голого гребня.
— Запомните место и запомните имена, — сказал Кара-хан. — Мы еще поставим здесь мазар, и мусульмане станут ходить сюда на поклонение.
Перевалило за полдень, исчезли тени, камень излучал нестерпимый зной, даже
