Повернувшись в пол-оборота к магу, эльф загадочно улыбнулся и уступил дорогу целому отряду обольстительных жриц. Стражи, двигаясь за девушками, стали охватывать Даратаса, служительниц культа и приготовленное ложе со всех сторон, замыкая в кольцо и разворачиваясь к остальным сплошной стеной щитов. Чуть неподалёку, где-то справа, кто-то запел нежным голосом, подхватил плавную мелодию арфы. Уже сообразивший, в чём дело, Даратас внимательно рассматривал похотливых служительниц Тиры, облепивших его со всех сторон и медленно тянувших на мягкие одеяла. Их было столько, что маг испугался за своё здоровье. Он не знал, чем продиктована возбуждённость девушек, но глаза их пылали безумством, игравшим огоньками в нежных душах.
Поначалу маг был несколько неуклюж и неповоротлив по сравнению с извивавшимися вокруг него Жрицами, стянувшими с него почти всю одежду, но когда окружающее заполнил сладковатый туман, задурманивший сознание, страсть в его сердце разгорелась неукротимым огнём. Он вспомнил, что суть возведения на Престол – отдача мужчины во служение Тиры. Эльфы понимали это так. Что ж, никто и не видит ничего плохого!
– Вернен, Аль ту на вир, эль ту ар! – прошептал Даратас требовавшиеся слова и полностью отдался чувствам.
В этот день стены Золотых Ручьёв содрогнулись под мощной волной всеобщего экстаза!
* * *
Бывший отряд Гвоздя, а ныне Мердзингера, продвигался медленно, прислушиваясь к каждому шороху и останавливаясь перед каждым поворотом: в любой момент можно ждать засаду. Идти по пропахшему смертью коридору представлялось далеко не самым приятным занятием, но всё приняло совсем плохой оборот, когда одежда на теле пропиталась омерзительным ароматом разложения, и избавиться от него в данных условиях было невозможно! Какое-то время Ромунд делал всё возможное для борьбы с недугом, но затем его стало тошнить, причём так, что тело начинало сжиматься в комок. Он взмок. Голова кружилась, и мысли путались. Не выдержав, он попросил отряд остановиться, дать передохнуть, смочить горло.
– Блюй, парень, станет легче, – говорил Бочонок, подавая мех с остатками воды. – Мы, знаешь, однажды семь дней в траншее лежали, головы поднять не могли. Таргосовские ублюдки вели по нам обстрел Большим Огнём и пушками, не давая передохнуть. Многих сносило волной, не зажаривая. Они лежали вокруг нас, и… А впрочем… Ладно.
Ромунд старался не слушать бредни бывалого вояки, от которых становилось ещё хуже, и держал всё в себе, пытался, по крайней мере. Но, в конце концов, не справился, и его согнуло пополам в приступе дикой рвоты. По характерным звукам он понял, что одновременно с ним стало плохо ещё кому-то из отряда. Пока его выворачивало наизнанку, эльф внимательно осматривал карту, стараясь обнаружить хоть какие-то намёки на дополнительные проходы, тайные ходы, скрытые двери.
– Проклятая бумажка, – злобно ворчал он. Даже у него стали сдавать нервы. – Ни черта полезного нет!
– Сколько ещё до прохода вглубь? – спросил Медведь, вытирая пот со лба. Почему-то в подземельях вдруг стало душно и жарко.
– Метров семьсот, – бросил тот. – Ромунд, ты в порядке?
Слегка отошедший от приступа юноша легонько покивал головой. Он сидел на полу, прижавшись спиной к стене, стараясь прийти в норму. Отряд подвергался большой опасности, находясь в узком пространстве.
– А ты, Альма? Нормально? Ну, хвала богам! Пять минут, а потом вперёд.
Пока зрение принимало нормальный фокус, Ромунд блуждал взглядом по грубой стене коридора, испещрённой множеством зацепок, порезов и истёртостей. Видимо, бойцы республиканского гарнизона не сильно щадили казённое имущество… Однако стена так и осталась бы не заслуживавшей внимания стеной, если бы хаотичный взор юноши не напал на еле различимый знак, вырезанный в камне: ровный квадрат, перечёркнутый двумя линиями по диагонали и одной поперёк. На далёких туманных границах сознания что-то всплыло из того, что он когда-то читал, но настолько неразборчивое и неясное, что Ромунд не успел его ухватить и как положено обработать: Мердзингер приказал начать движение.
Проходя мимо болезненно ссутулившейся Альмы, Ромунд неожиданно для себя взял её нежную ручку в свою обтянутую грубой кожей перчатки ладонь и тихонько сжал, внимательно вглядываясь в затравленные глаза. Синяки и характерные мешки под глазами служили лучшим доказательством того, что девушка изнеможена, и организм потихонечку начинает сдавать позиции. Она что-то прошептала, но юноша, не успев разобрать, двинулся вперёд.
Унылый свет факелов освещал их короткую дорогу до необходимого перехода, где последовала новая остановка, во время которой эльф снова принялся исследовать карту, а Ромунд утишать Альму, которая чуть не плакала. Они сидели в углу, и, вжавшись в стену, обнимали друг друга, будто старались защитить себя и другого от возможных бед. Маг чувствовал себя немного неуютно, вспоминая об Эмми, но сейчас они были в такой ситуации, когда личные проблемы не в счёт. Не в счёт, и всё. Пока девушка жалась к его груди, Ромунд случайно наткнулся взглядом на мятый кусочек бумаги, на освещённой стороне которого застенчиво выглядывал недавно подмеченный на стене знак. Стараясь не взбудоражить Альму, юноша потянулся и взял бумажку, проворно спрятав в карман.
«Это становится интересным», – подумалось Ромунду. Уставшей и несчастной девушке было невдомёк: она находилась в сладком дурмане заботы и нежности, пускай самой малой части.
– Что-то маги наши приуныли, – пробурчал Бочонок, пыхтя трубочкой.
– Зелёные ещё. – кивнул Медведь. Невозмутимый великан стоял напротив прохода, и, сложив руки, всматривался в сумрачный коридор, уходящий под углом вглубь. – Хотя без этих салаг мы бы пропали давно. Вернёмся – я мальчишке бочонок вина, а девчонке гору цветов. Слово даю! – сказал воин и искренне улыбнулся, подмигнув Ромунду.
– Идём, – сухо бросил эльф, складывая карту.
Туннель, ведший вниз, был куда хуже освещён, однако чуть более просторен, и не так сильно завален мертвецами. Три-четыре убитых бойца на пару десятков метров. Видимо, многих застали врасплох именно в караульных переходах. С обеих сторон через каждую дюжину шагов чернели провалы иных коридоров, пролегавших к казарменным помещениям, как пояснил Мердзингер. Судя по спёртому и отвратительному запаху, искать кого-то из живых там нерезонно.
– Не удивлюсь, если ребят били прямо на топчанах, – скривившись от невыносимой вони, сказал Бочонок.
– Уродство. Сдохнуть в трусах на кровати можно и в старости, – сжимая кулаки, пробурчал Медведь.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
