Конечно, с таким пустяковым вывихом справились бы и в сельском медпункте. Может, это вообще не вывих был, а обыкновенное растяжение. Хотя рука, правда, болела сильно. Как бы там ни было, Александр собирался сходить в село Варзугу, рядом с которым стояли его рыбацкие домики, к пожилой медсестре бабе Кате. Он считал ее квалификацию вполне достаточной для оказания ему неотложной помощи. Но тут как раз прилетел вертолет, который должен был забрать с реки закончивших рыбалку шведов, и Пашка уперся как баран: лети, Саня, в Мурманск, мало ли, может, вообще перелом у тебя.
Когда вертолет поднялся над деревьями и Александр увидел яркую реку, пронзающую золотой лиственный лес, и темную зелень невысоких елей, и застывшие на вечном ветру флаговые сосны у побережья, и белые Кузоменские пески вдалеке, сердце у него сжалось. За восемь лет, проведенных на поморском берегу, все это вошло в его сердце, стало его частью. И теперь, когда уже понятно было, что со всем этим вскоре предстоит расстаться, сердце отвечало на такое решение то ли саднящей досадой, то ли даже болью.
То есть, конечно, из Мурманска, куда Александр собирался перебраться в ближайшее время, ему ничего не стоит слетать на речку Варзугу. И от того, что рыбачьи домики на ее берегу скоро будут принадлежать не ему, а другим людям, берег этот ничуть не изменится. И все-таки… То, что принадлежало ему, то есть в самом простом смысле слова принадлежало, на правах собственности, то, что держалось на его усилии, азарте, способностях, – даже внешне выглядело для него иначе, чем принадлежащее посторонним людям.
Александр впервые понял это еще пять лет назад, когда Воронежцев предложил взять в его банке кредит и выкупить у тогдашних нерасторопных владельцев рыбацкий поселок со всеми, как он выразился, потрохами, то есть с финскими домиками на берегу, с лодками, снастями и лицензией на вылов семги в Варзуге.
– Душевные здесь места, – объяснил свое предложение Воронежцев. – Ты посмотри, красота какая! Сам бы взял, да времени нету. Так что берись уж ты, Ломоносов молодой. Тебе такое дело в самый раз будет. Силу почувствуешь, границы свои поймешь, а ума хватит, и расширишь их со временем. Ну а я к тебе на рыбалку буду ездить. И людей не последних привезу. А нужные связи – это, знаешь ли, в бизнесе главное дело.
Тогда Александр и почувствовал впервые, что этот лес, и эта река, и весь этот берег, который он полюбил с той самой минуты, когда увидел, – что все это перестало быть отдельным от него, все словно бы легло в его ладонь, и легло прочно, надежно. И ощущение живой тяжести этого принадлежащего ему мира, то ощущение, которое глубоко поселилось в нем, наполнило его сердце восторгом.
То, чем он стал заниматься, сразу сделалось для него не просто бизнесом – налаживанием рыбацкого хозяйства, ремонтом лодок и домов, разносторонним маркетингом, основы которого он сначала узнавал на ходу, а потом уж дополнял практические знания книжными, – все это давало возможность дергать жизнь за усы, как Маугли дергал за усы тигра Шерхана в детском мультфильме.
Александр в равной мере любил непредсказуемость риска и прямое усилие труда, он обладал упорством, свободным умом и постоянством воли – не просто волей, а вот именно ее постоянством; эти слова поразили его во впервые прочитанном «Герое нашего времени», хотя он не очень понял тогда, что они означают. И соединение всех этих качеств, которое сразу разглядел в нем Воронежцев, оказалось тем самым, которое необходимо было для успеха.
Но теперь эта часть его жизни должна была закончиться, потому что он прошел ее насквозь, от начала до конца, и не видел смысла повторять пройденное.
Пашка говорил, чтобы в Мурманске Александр ехал в больницу, но он решил, что хватит и травмпункта. Пришлось, правда, отсидеть длинную очередь в компании бомжей, избитых в кровь пьянчуг, охающих старушек, которые поскользнулись на осенних листьях, чтоб их черт побрал, эти нынешние власти, улиц вовсе не убирают, вот то ли дело при Брежневе, ведь жили как у Христа за пазухой, и надо ж им было… пусть бы этому Горбачеву…
Когда Александр вошел наконец в кабинет, голова у него гудела от глупых разговоров, которые поневоле пришлось выслушать.
– Вывих у вас, молодой человек, – быстро и равнодушно ощупав его запястье, сказала пожилая врачиха. – Сходите, конечно, на рентген, но я и так вижу: вывих. Могу вправить.
– Вправляйте, – морщась от боли, кивнул Александр. – Прямо сейчас. Потом на рентген схожу.
Он давно уже научился распознавать разнообразные человеческие качества даже в самых сложных проявлениях, поэтому сразу понял, что врачихино равнодушие – это, собственно, и не равнодушие, а опыт, не позволяющий ей выказывать волнение там, где оно не требуется.
Вывих она вправила мгновенно – Александр успел лишь коротко охнуть; слезы брызнули у него из глаз непроизвольно.
– Вот и все, – уже не с равнодушием, а с удовлетворением от толково сделанной работы сказала врачиха. – Юля, наложи молодому человеку лангетку. Рука должна побыть в неподвижности, – объяснила она Александру. – Дрова рубить вам пока нельзя.
– Почему вы решили, что я дрова рублю? – удивился он.
– Ну, или не дрова, но что-нибудь в этом духе. Мозоли на руках.
Вообще-то ему приходилось делать в поселке всякое, несмотря на свое начальственное положение. И мозоли в самом деле как вросли в его ладони с самых первых дней работы на Варзуге, так и не сходили все восемь лет.
– Лангетки кончились, Анна Леопольдовна. Вчера еще.
Александр обернулся. В дверях кабинета стояла, что-то дожевывая, молодая темноглазая женщина в белом халате. Она смотрела на врачиху прямым тяжеловатым взглядом, а пациента вовсе никаким взглядом не удостаивала.
– Ну, придумай что-нибудь, – вздохнула врачиха. – Дощечки возьми, Родион специально принес. Безобразие! Скоро одной зеленкой лечить будем.
– Пойдем, – по-прежнему не глядя на Александра, позвала медсестра. – В процедурную.
Он прошел за ней в соседний кабинет, сел на клеенчатую кушетку. Медсестра взяла со стола и недоуменно повертела в руках обрезки вагонки.
– И что прикажешь с этим делать? – хмыкнула она. – Я им что, столяр?
– Дай сюда. – Здоровой рукой Александр забрал у нее дощечки. – Вот так держи. И вот так. – Он приложил их к больной руке и скомандовал: – Теперь завязывай покрепче.
Медсестра впервые взглянула ему в глаза. В ее глазах, блестящих, как переспелые вишни, мелькнуло подобие интереса.
– Сообразительный, – заметила она. – Где руку свихнул? Сам-то кто?
– Рыбу из реки тянул, – ответил Александр.
– Здоровая, что ли, рыба попалась?
– Здоровая. Семга. Так дернула – на ногах не устоял. На руку и приземлился. Странно даже, – пожал он плечами.
