– Как интересно! – закатила глаза Мила Черткова. Личико у нее было с кулачок, глаза вваленные, еле видны из-за накрашенных ресниц – видно, истязает себя диетами. – А скажите, ходят слухи, будто вы…
Валерия не слышала вопроса. Она смотрела на того, кого журналистка называла Мрак. Короткая стрижка, треугольный мысок на лбу, желтые тигриные глаза, прямой нос, изломанная линия губ… Незнакомец из давешнего видения, неизвестный красавец в изящном костюме, он вошел в ее жизнь так же просто и легко, как в больничную палату, но в безжалостном свете дня померк окружавший его дивный свет. В видении он был высок и строен – наяву видно, что он, скорее, среднего роста, с непропорционально широкими плечами; что стрижется он у плохого парикмахера, а бреется наспех и тупым лезвием… И куда-то делся хорошо сшитый сине-серый костюм, а одет был Мрак в потертые джинсы и растянутую черную футболку… Быть может, есть у него брат-близнец, олигарх и красавец?
– А ну-ка, прочь отсюда!
Лера выглянула из-за руки, которой прикрылась от наглого жужжания камеры, от собственных сомнений. «Чрезвычайная» корреспондентка телеканала НАТ сделала пируэт, взбрыкнула копытцем и вылетела в форточку, фотограф Мрак растворился в воздухе, оставив запах серы. В дверях стояла Марина.
– Девочка моя!
– Марина!
Они обнялись.
– Напугали тебя эти акулы? Ну ничего, ничего, они больше не придут. Ты не сердишься, что я уехала? Врачам подарки хотела купить и Олега Петровича отвезти, он бы и сам мог, но из вежливости…
– Олега Петровича? А разве он не здесь работает?
– Нет, солнышко, но это не важно! – засмеялась Марина, быстро разбирая влажные волосы Леры, осторожно прикасаясь к ним губами. – Мне посоветовали к нему обратиться, он считается замечательным специалистом. Вы поговорили?
– Очень хорошо поговорили. Он оставил мне визитку, вот.
– Отлично, детка. Надеюсь, она тебе не понадобится. Завтра тебя выписывают, знаешь?
Скороспешная выписка была сюрпризом для самой Марины.
– Мы бы подержали ее еще немного, – поделился с Мариной остроумный доктор Анатольев. – Студентам показать, прессе похвастать. Но она так хорошо себя чувствует, грех держать девочку взаперти, когда на дворе лето.
Доктор покривил душой. Ему вовсе не хотелось держать у себя особу, которой быстро распространившиеся слухи приписывали способности ясновидящей. «Пресса» ему тоже порядком надоела. Никаких бонусов для больницы и лично для себя Анатольев не предчувствовал, в сверхъестественные способности не верил, нахальных корреспондентов и фотографов побаивался. Но Лера подвоха не заподозрила.
– Вау!
– Это, я так понимаю, означает восторг?
Как часто мы, говоря, не говорим самого главного? Как часто незаданный вопрос повисает в воздухе, тонкой корочкой льда обволакивает губы, и между двумя людьми проносится холодок? Они пытаются согреться, они делают комплименты, сорят улыбками и рассыпают смешки… Но не задают, не выкрикивают и не вышептывают того, самого главного вопроса! Почему? Лера решилась. Марина всегда была – и будет! – ее единственным настоящим другом. Она должна знать все.
– Теперь все изменится, – заявила она, словно продолжая какую-то фразу. – Теперь я могу знать будущее. Ты знаешь?
Лера тотчас же подумала, что вопрос получился двусмысленным не случайно.
– Знаю, – пробормотала Марина, и руки ее опустились. – Так просто об этом говоришь… Тебя это не пугает?
– Пугает? – подняла брови Лера. – Не стану врать, сначала я испугалась. У меня что-то изменилось внутри.
Но мне быстро удалось к этому привыкнуть. Марин, пойми, это для меня отличный шанс выйти в люди.
– Выйти в люди? – На этот раз в ее голосе звучал самый настоящий, неподдельный, высоковольтный испуг.
– Конечно! У меня никогда не было никаких способностей, я всегда была средней девочкой, средней внешности, из средней семьи и средней школы, и друзья у меня были средние!
– Подожди, Лера. Одумайся! У тебя чудесная семья, ты всегда хорошо училась, сама поступила в институт! Ты пишешь неплохие стихи, играешь на гитаре и пианино, ты работаешь на известной радиостанции и у тебя есть поклонники!
– Ой, Марин, неужели ты сама не чувствуешь, как это банально? С профессией мне не повезло. Музыка… Кому она нужна? Хорошо хоть работу какую-то нашла. О семье, извини, смешно говорить. Моя семья – ты. Поклонники? Какие у меня поклонники? Малолетки с потными руками, шепчут в телефон глупости и гадости…
– Ну, не все же шепчут гадости. А глупости можно шептать просто от смущения. Потом, откуда ты знаешь, что у них потные руки?
– Да не в потных руках дело! Даже не в потных ногах! В этом мире, чтобы добиться чего-то, нужно быть или очень одаренной, или очень богатой! А мой новый дар – это одновременно и богатство, я не собираюсь упускать его. Не собираюсь.
– Хорошо, Лера. Мы поговорим завтра. Это домашний разговор.
Марина быстро ушла, и у Леры остался неприятный осадок. Они и раньше много спорили, Марина не одобряла некоторых жизненных установок своего младшего друга, порой критиковала ее, поучала и упрекала, но, по большому счету, всегда была на ее стороне.
ГЛАВА 4
Валерию выписали еще до завтрака. В больничном коридоре пахло подгоревшей овсянкой и цикорным кофе, с неуверенностью в будущем звучали шаги больных. В окна наотмашь било нестерпимое солнце, и в пыльном луче Лера быстро натягивала свою одежду, принесенную из дома Мариной, казавшуюся здесь такой неуместной… Стерильность, хлорка, бледно-зеленые стены, бледно-голубой свет, и вдруг – белое платье с красными маками, полыхающими, как степной пожар, алые туфельки, плетеная сумочка тоже украшена шелковыми маками!
– Марин, откуда такая сумка? У меня не было!
– Это тебе подарок, детка. Подходит к этому платью, да?
– Спасибо, очень красивая!
Очень полная медсестра в приемном покое, выписывавшая какие-то бумажки, подняла голову и улыбнулась:
– Мама молодая, дочка-красавица, все хорошо будет, – пропела она, подпершись рукой. – Даст Бог, лучше прежнего заживете…
Она даже прослезилась от нахлынувших чувств. При виде ее миловидного, но несколько заплывшего жиром лица, ее набухших влагой глаз Марина, казалось, вспомнила что-то.
– Извините, а Нина… Нина Постникова, медсестра. Я хотела передать ей…
Марине не удалось договорить. Глаза чувствительной медсестры исчезли в каких-то многоводных канальцах и складках, подбородок затрясся, завибрировал, и она утробно всхлипнула в бумажную салфетку.
– Что случилось?
– Не передам я ей ничего, Ниночке нашей… И никто ей ничего не передаст! Убили ее.
У Валерии мелко затряслись коленки, сталкиваясь с костяным прищелком.
