Не отругал Блюмкина великий Троцкий, даже не упрекнул, а на душе было гадко: подвел ты, Яша, великого Вождя, ай как подвел! И кто же ты после этого сам, если подводишь больших людей? Во всяком случае, хорошим точно не прославишься и в историю не войдешь ни с какого боку!
Спасительная идея пришла почти сама собой. Во время очередного визита в Ленинград он, слушая объяснения Варченко, рассказывавшего об отличиях поддельных свитков от настоящих, спросил:
— Скажите, профессор, а как делаются эти подделки?
— Точный механизм мне, разумеется, неведом, но, в принципе, он очевиден. С помощью каких-то ухищрений, основанных на знании того, как изготавливают настоящие, создавали новые, современные. Потом какие-то ловкие люди (может быть, те же самые монахи) копировали на эти заготовки текст подлинных свитков. Это наиболее вероятный путь. Неспециалисту ведь нужна не подлинность, а внешнее сходство.
— Значит, все различие заключается в том, что свиток не был изготовлен, например, несколько веков назад, и только?
— Что значит «и только»? — встрепенулся Варченко. — Ценность свитка как памятника культуры как раз в том, что он отражает состояние цивилизации именно в тот момент, когда его создавали. Это ведь, голубчик, не сегодняшняя типография, где управлять станком может любой! Создание свитка было доступно только людям, поднявшимся на высший уровень культурного развития своего времени, понимаете?
— Это-то я понимаю, — признал внутренне ликовавший Блюмкин. — Но ведь текст-то перерисовывали с подлинных свитков, так?
— Скорее всего, — немного растерянно признал Варченко.
Он постепенно начинал понимать суть вопросов, которые ему задавал этот странный человек, предложивший очень выгодную работу. Его он продолжал бояться сейчас точно так же, как в момент самой первой их встречи.
— Собственно, я даже не представляю себе, откуда бы еще мошенники могли бы копировать древние тексты.
Помолчал, потом решительно пристукнул ладонью по подлокотнику кресла:
— Да, именно так, как вы и говорите. Копировали со свитков, имеющихся в распоряжении.
— Значит, если речь идет только о тексте, о его переводе и понимании, то свитки можно считать подходящими?
— «Подходящими»? — Варченко задумался.
Могло показаться, что он размышляет о применимости такого термина, но на самом деле голова его была занята другим. Из общего числа свитков, привезенных Геворком Мкртычевичем в первый раз, два были подлинными, а семь — подделками. За обработку двух свитков он заплатил щедро, и теперь даже дух захватывало от одной только мысли о том, сколько же будет заплачено за перевод еще семи!
Да ведь и об обмане нельзя говорить. Безусловно, этот пугающий человек прав: перерисовывать текст можно было только с подлинников, и ниоткуда более. Значит, он, профессор Варченко, не станет лжецом! Просто теперь он отвечает не на вопрос о подлинности свитков. Сейчас его спрашивают о содержании представленных текстов.
И он принял решение. Это решение даже не было мучительным.
— Да если говорить о понимании содержания, то достойны изучения все свитки, привезенные вами.
Блюмкин облегченно вздохнул.
— Ну, так в чем дело, профессор? Наука должна служить делу освобождения угнетенных, не так ли?
Он радостно улыбнулся и подмигнул Варченко:
— За работу, профессор. Вот вам аванс.
Так и пошло с тех пор. Много дел еще было у борцов за всемирное счастье, и самому Блюмкину часто бывать в Тибете не получалось. Но экспедиции уходили туда постоянно и доставляли товарищу Блюмкину свитки, неизвестным образом добытые в стране с таинственным названием Шамбала.
Их было так много, что приходилось время от времени какую-то часть работы поручать другим людям, может быть, менее знающим. Им, конечно, и платили соответственно.
Правда, прочтение текстов оказалось не последней проблемой на пути к тайнам Шамбалы. И времени на это ушло немало.
Только поздней осенью двадцать восьмого года Блюмкин впервые взял из рук Варченко листы бумаги с машинописным текстом. Держа их, он даже не сразу смог взглянуть на них, ожидая чуда, откровения, шага в неведомое. Вот сейчас что-то случится, спадет пелена — и он окажется в чудесном мире, без бед и страданий, где царит любовь и все счастливы!
Но вместо этого, он увидел слова, нанесенные на бумагу ударами по клавишам пишущей машинки Ремингтона…
Он заставил себя остановиться только на третьей или четвертой строке. Поглощая текст, Яков Блюмкин ожидал, как из знаков, несущих вековую мудрость Шамбалы, само собой сложится руководство к действию, но этого не происходило и слова оставались словами.
Он зажмурил глаза, подождал, в надежде на запоздалое озарение. Нет! Тщетно.
— Что же я тут могу прочесть? — даже голос его сел, сдавленный так же, как стиснута была усилием воли вся бунтарская душа Якова Блюмкина.
Варченко уловил недовольство, и легкая тревога пробежала вдоль его позвоночника.
— Но там ведь все написано.
В интонации профессора сквозило удивленное непонимание. Ведь они так хорошо перевели тексты, подготовили примечания и пояснения! Ведь это подвиг, настоящий научный подвиг! А «этот» не понимает! Он считает, что, заплатив деньги, приобрел знание так же просто, как дворничихи покупают стакан семечек?
Блюмкин молчал. Он не мог решить, чего в нем сейчас больше: гнева или разочарования. Столько времени пропало, столько денег затрачено, а результат?
— Ну, что, например, я могу извлечь из этих строк? — Блюмкин процитировал: — «Сокровенное приходит к тому, кто умеет искать его, не отыскивая, и ждать, не ожидая. Переходя из Великого Сокровенного в Шамбалу, Сокровенное ищет достойного, и жизнь есть движение достойного навстречу Сокровенному. Высшее же есть не получение Сокровенного в ожидании, ибо тогда это будет всего лишь вознаграждение, а получение Сокровенного непосредственно из Великого Сокровенного, которое само выбирает достойного. Однако и тот, кто лишен Сокровенного, достоин, ибо жил в надежде и стремлении к Сокровенному». Ну, и о чем тут речь?
Вопрос он задавал риторический и ответа не ждал. Однако Варченко уже начал сердиться. Что такое?! Невежество намерено стать учителем Знания?
— А речь тут о том, голубчик мой, что человек не должен всю свою жизнь подчинять только одной цели, даже самой великой и достойной. Человек должен жить гармонично, веря в получение некоего знания, но, не делая это сутыо всей совокупности своих отношений с миром, понимаете?
Блюмкин замер. Что тут сложнее и дальше от понимания: слова на бумаге или пояснения профессора? А ведь обещали и обнадеживали. Вот сукины дети…
