С чего она так паникует?
— От чего… бежим?
— Засекли. Не повезло. Наткнулась.
— Куда?
— Вглубь страны. Скорей, скорей!
Мы двинулись по полутёмному коридору, точнее, двинулась Диана, волоча в левой руке чемодан, а правой поддерживая меня. Долгий путь, тяжкий, глаза на лоб вылезали.
— Тише, тише! — умоляла Диана, и я переставал стонать. Или мне казалось, что переставал.
Вышли под дождь, лупивший по грязным раздолбанным мостовым, шипевший на перегретом капоте поджидавшей нас древней колымаги. Водитель хмуро уставился на меня, и Диана попыталась убедить его, что я не болен, а просто перепил. Мрачности он не утратил, но деньги взял.
Наркотик подействовал, когда я уже скрючился на заднем сиденье. Ночные улицы Паданга воняли гнилой рыбой, колёса автомобиля рассекали покрывавшую лужи радужную плёнку. Сияющий неоном туристский квартал остался позади, вдоль улиц потянулись мрачные лабазы, затем лачуги «шанхая», выросшего вокруг города за последние тридцать лет. Город наступал на фанерно-жестяночные трущобы, между ними под брезентовыми навесами ночевали бульдозеры; высасывая питательную субстанцию из компоста нищих поселений, вверх выстреливали многоэтажки. Затем миновали промышленную зону, серые заборы, увенчанные колючей проволокой. А потом я заснул. Снились мне не Сейшельские острова, снился мне Джейсон. Джейсон и его любовь к разного рода сетям. «За мелкой игрушкой целая сеть, великая сила». Снились сети, которые он создал, снились места, куда его завлекли эти сети.
Беспокойные ночи
Сиэтл, сентябрь. После ракетного взбрыкивания китайцев прошло пять лет. Прорвавшись домой сквозь занудливый дождь и сквозь пятничный вечерний час пик, я включил аудиоинтерфейс и вывел составленный мною плей-лист, который я назвал «Терапия».
Я вернулся в свою конуру после дежурства в отделении травмы в «Харборвью». Два огнестрельных ранения и самоубийца-неудачник. Перед глазами так и стояла картинка: кровь, капающая с каталки на керамический пол. Сменив подмоченную дождём одежду на джинсы и свитер, я плеснул себе в стакан и подошёл к окну, уставился на мерцающий в полумраке город. Где-то в отдалении, под тучами, угадывалась мрачная дыра залива Пьюджет-Саунд. Сквозь багровую кишку «Интерстейт-5» густым месивом сочилась масса металла на резиновых колёсах, дымилась выхлопными газами. Моя жизнь, какой я её сделал. И всё держится на честном слове. На одной частице речи.
Протяжно, печально поёт Аструд Жильберто. Я всё ещё не в состоянии толком сосредоточиться на вчерашнем звонке Джейсона, не в состоянии даже вслушаться в песню, как она того заслуживает.
«Дезафинадо», несколько записей Джерри Маллигэна, что-то из Чарли Берда… Терапия. Но дождь размывает звуки. Я сунул что-то в микроволновку, съел, не ощущая вкуса. Оставив всякую надежду на достижение нирваны, решился толкнуться к Жизель. Может, она дома.
Жизель Палмер снимает квартирку через три двери дальше по моему коридору. Она открыла мне почти сразу. Поношенные джинсы и старая фланелевая рубаха означают, что в этот вечер Жизель никуда не собирается. Я спросил, не занята ли она, в настроении ли пообщаться.
— Даже не знаю, Тайлер. Какой-то ты мрачный.
— Мрачность к тебе не относится. Личный внутренний конфликт. Подумываю отсюда смотаться.
— Да ну? По делам? В командировку?
— Нет, насовсем.
— Вот как… С чего это ты решился?
— Я ещё не решился. В том-то всё и дело.
Она распахнула дверь шире и жестом пригласила меня войти:
— Иди ж ты… И в какую сторону ты намыливаешься?
— Длинная история.
— Стало быть, тебе сначала надо выпить для кондиции, а потом уж душу изливать.
— Ну, что-то вроде этого.
* * *
Жизель зацепила меня в прошлом году на собрании жильцов в подвальном зальце. Ей двадцать четыре, ростом она мне по плечо. Днём Жизель работала в сети быстропита в Рентоне, но, когда мы впервые встретились за кофе воскресным вечерком, она заявила мне, что в Рентоне лишь подрабатывает. Другая её работа — тоже, можно сказать, «на полставки» — удовлетворение половых потребностей мужской половины человечества.
Она оказалась членом довольно открытой группы дам, обменивающихся координатами мужчин продвинутого возраста, обычно весьма почтенного социального статуса, женатых, положительных, готовых платить за прелести внесемейного секса. Все эти господа, однако, опасались уличных жриц любви, и Жизель с подругами пользовались их опасениями, разрабатывали плодородную ниву. Всё это Жизель выложила мне несколько вызывающе, внимательно следя за моей реакцией, ожидая презрения, небрежения, отторжения. Я обманул её ожидания. «Спин», в конце концов. Поколение Жизель жило по своим правилам, а моё поколение — в моём лице — воздерживалось от осуждения.
Мы продолжали общаться за кофе, иногда вместе ужинали. Я время от времени выписывал ей направления на кровь. Из всех дряней у неё обнаружились лишь антитела на западнонильскую вирусную лихорадку. Ни даже гриппом она не болела: ни человечьим, ни птичьим, ни свинячьим. То есть можно было считать её как осторожной, так и везучей.
Жизель как-то посетовала, что торговля телом, даже на полулюбительском уровне, накладывает неизгладимый отпечаток на образ жизни, на характер. Какой может быть женщина, постоянно таскающая в сумочке презервативы и виагру? Я ответил очевидным вопросом: почему бы тогда не сменить эту деятельность на ночную работу в иной отрасли экономики, скажем, в сети «Уолмарт»? Этот вопрос ей не понравился. Она вызывающе бросила:
— Может, мне это нравится. Может, это моё хобби. Кто в куколки играет, кто членики перебирает…
Я, однако, уже знал к тому времени, что она сбежала из дома в Саскатуне, спасаясь от приставучего отчима. Какая же карьера казалась ей после этого наиболее доступной? Кроме того, железным доводом в оправдание её сомнительного образа жизни оставалась высокая вероятность нашей общей близкой погибели. Летальность порождает аморальность, как выразился какой-то моральный авторитет моего поколения.
— Ну так до какого состояния тебе нужно допиться, чтобы дойти до кондиции? — продолжила Жизель придверную беседу. — Слегка или до зелёных чёртиков? Собственно, выбор невелик. У меня в баре негусто.
Она смешала мне что-то на чём-то, отдающем водкой, залитой в канистру из-под солярки. Я заменил своей задницей брошенную на стул свежую газету. Мебель у Жизель добротная, но наводить порядок в доме она не особенно стремилась. Газета оказалась открытой на редакционной странице. Карикатура посвящалась «Спину»: гипотетики в виде мохнатых пауков крутили в лапах земной шар и раздумывали, сразу слопать или после выборов.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
