Теперь оставалось лишь должным образом оформить условия, и Мелина подумывал уже, какими спектаклями лучше всего приманить публику, как вдруг шталмейстер получил с курьером извещение о прибытии господ и приказал подавать подставных лошадей.
Вскоре к гостинице подкатил доверху нагруженный экипаж, с козел спрыгнули двое слуг, и Филина, по своему обычаю, поспешила первой выбежать к дверям.
— Кто такая? — входя, спросила графиня.
— Актриса, к услугам вашего сиятельства, — гласил ответ, причем плутовка с невинной миной, смиренно склонившись, облобызала складки платья знатной дамы.
Граф, увидев еще несколько человек, стоявших вокруг и назвавшихся актерами, пожелал узнать, велика ли труппа, где она подвизалась в последнее время и кто у нее директором.
— Будь это французы, — заметил он своей супруге, — мы могли бы сделать принцу приятный сюрприз излюбленным его развлечением.
— А на мой взгляд, не помешало бы, чтобы эти люди, хоть они, на беду, и немцы, играли спектакли в замке, пока у нас будет гостить принц, — возразила графиня. — Может статься, они не лишены умения. Большое общество лучше всего занять театром, а уж барон как-нибудь выдрессирует их.
С этими словами приезжие поднялись по лестнице, а наверху Мелина отрекомендовался им как директор.
— Созови-ка своих людей, — приказал граф, — и представь их мне, чтобы я сам мог судить, каковы они. Кроме того, я желаю просмотреть список пьес, которые они так или иначе могут сыграть.
Отвесив низкий поклон, Мелина поспешил прочь и вскоре возвратился вместе с актерами. Кто из них протискивался вперед, кто теснился позади, одни держались плохо от пущего желания понравиться, другие — не лучше от старания быть развязными. Филина показывала величайшее почтение графине, которая была на редкость благосклонна и приветлива; меж тем граф внимательно оглядывал остальных, каждого спрашивал об его амплуа и, оборотясь к Мелине, заявил, что каждому должно придерживаться одного амплуа, каковое замечание было принято с великим благоговением.
Затем граф указал каждому, в чем ему надлежит совершенствоваться, что исправить в фигуре и осанке, наставительно разъяснил, чего всегда недостает немцам, и при этом обнаружил столь обширную осведомленность, что все, затаив дыхание, в величайшем смирении застыли перед этим просвещеннейшим знатоком и сиятельнейшим попечителем.
— Кто это там в углу? — спросил граф, бросив взгляд на личность, еще не представленную ему; и тощая фигура в истертом кафтане, с заплатами на локтях шагнула вперед; выношенный парик покрывал голову смиренника.
С этим человеком мы познакомились в предыдущей книге как с любимцем Филины; он обычно играл педантов, магистров и поэтов и часто брал на себя роли персонажей, которых били или обливали водой. Он усвоил себе особую раболепную, смехотворно пугливую манеру кланяться, а заикающаяся речь, под стать его ролям, вызывала у зрителей смех, так что на него все еще смотрели как на пригодного члена труппы, тем более что он вдобавок был очень услужлив и покладист. С привычными ужимками приблизился он к графу, поклонился и на каждый вопрос отвечал так, будто играл на театре. Некоторое время граф взирал на него с благосклонным вниманием, что-то при этом обдумывая; затем, оборотясь к графине, воскликнул:
— Дитя мое! Вглядись попристальнее в этого человека! Ручаюсь тебе — он великий актер или может стать таковым.
Тот от полноты чувств отвесил такой шутовской поклон, что граф громко расхохотался, воскликнув:
— Он артистически исполняет свою роль! Держу пари, этот человек может сыграть, что пожелает. Досадно, почему до сих пор ему не нашли применения более достойного.
Такое разительное отличие показалось остальным очень обидным, один лишь Мелина ничуть не был уязвлен, наоборот, он всецело признал правоту графа и угодливо подхватил:
— Увы, ему, да и многим из нас, недоставало такого благожелательного знатока, какого мы обрели сейчас в лице вашего сиятельства.
— Тут собралась вся труппа? — спросил граф.
— Некоторые участники сейчас в отсутствии, — дипломатично ответил Мелина, — впрочем, имея поддержку, мы вскорости могли бы набрать по соседству полный состав.
Тем временем Филина говорила графине:
— Наверху находится еще один молодой человек очень приятной наружности, который за короткий срок мог бы выйти в первые любовники.
— Почему же он не покажется? — удивилась графиня.
— Я пойду за ним, — вскричала Филина, устремляясь к двери.
Она застала Вильгельма все еще в заботах о Миньоне и убедила его сойти вниз. Он нехотя последовал за ней, хотя его и подстрекало любопытство: стоило ему услышать о важных господах, как его тянуло узнать их поближе. Он вошел в комнату, и тотчас же глаза его встретились с глазами графини, обращенными к нему. Филина подвела его к знатной даме, меж тем как граф занимался остальными. Вильгельм поклонился и не без замешательства стал отвечать на различные вопросы, которые задавала ему прекрасная дама. Ее красота, молодость, обаяние, гравия и тонкое обхождение положительно пленили его, тем более, что в ее речах и манерах чувствовалась застенчивость и даже, скажем прямо, смущение. Представили его и графу, но тот почти не обратил на него внимания и подошел к окну, возле которого сидела его супруга, должно быть, о чем-то спросить у нее совета. Видно было, что она всецело соглашается с его мнением, мало того, о чем-то настоятельно его просит в поддержку его намерения.
Вслед за тем он оборотился к труппе со словами:
— Сам я не могу сейчас задержаться здесь, но я пришлю к вам своего друга, и если вы поставите сходные условия и не пожалеете стараний, то я склонен допустить, чтобы вы играли в замке.
Все выразили по этому поводу величайшую радость, а Филина с особливым жаром принялась целовать руки графине.
— Смотрите, милая, — промолвила графиня, ласково потрепав ветреную девицу по щеке, — смотрите, голубушка, приходите ко мне. Я непременно сдержу обещание, только постарайтесь получше одеться.
Филина принялась оправдываться тем, что ей не на что обновлять гардероб, и графиня тут же приказала своим камеристкам принести английскую шляпку и шелковую косынку, положенные сверху.
Графиня собственноручно нарядила в них Филину, которая продолжала вести себя примерно, с притворно-невинной миной изображая из себя скромницу.
Граф предложил супруге руку и повел ее вниз. Мимоходом она приветливо кивала собравшимся и, обернувшись к Вильгельму, с благосклонной улыбкой промолвила:
— Скоро мы увидимся вновь.
Столь радостные перспективы окрылили всех; каждый дал волю надеждам, желаниям и мечтам, говорил о ролях, которые думает сыграть, об успехе, которого думает добиться. Мелина прикидывал, как бы наскоро поставить несколько спектаклей, выкачать денежки у местных горожан и вместе с тем дать актерам поупражняться; остальные же отправились на кухню заказать обед получше того, каким их кормили обычно.
ГЛАВА ВТОРАЯ
Через несколько дней прибыл барон, и Мелина не без опаски встретился с ним. Граф аттестовал его как большого знатока, и Мелина боялся, что он сразу же обнаружит слабую сторону мизерной кучки актеров и поймет, что перед ним далеко не регулярная труппа, недостаточная даже для одной пьесы; но вскоре и директор, и все члены труппы совсем успокоились, ибо барон оказался величайшим энтузиастом отечественного театра и ему в радость были любые актеры, любая труппа. Он торжественно приветствовал их и заявил, что почитает за счастье нежданную встречу с немецкой труппой, возможность завязать с ней отношения и ввести отечественных муз в замок своего родственника. Вслед за тем он достал из кармана тетрадь, где Мелина рассчитывал найти условия контракта; однако она содержала нечто иное. Барон попросил актеров внимательно прослушать драму, которую сам он сочинил и желал бы увидеть в их исполнении. С готовностью собрались они в кружок, радуясь, что такой дешевой ценой могут утвердиться в расположении нужного человека, хоть и побаивались, судя по толщине тетради, что чтение займет немало времени. Так оно и вышло: пьеса была в пяти актах и относилась к тому роду опусов, которым не видно конца.
Герой — знатный, добродетельный, добросердечный, но непризнанный и гонимый человек — в конце концов одерживал победу над своими недругами, над которыми свершился бы строгий поэтический суд, если бы герой сразу же не простил их.
За время чтения каждый из слушателей успел задуматься над собой и плавно подняться от уничижения, к которому только что был склонен, к блаженному самодовольству и с этих высот обозревать приятнейшие виды на будущее. Те, что не видели в пьесе подходящей для себя роли, втихомолку бранили ее, обзывая барона незадачливым писакой, другие же, к вящей радости сочинителя, расхваливали те места, в которых надеялись сорвать рукоплескания.
